Сон и явь

Шляпиной самогонкой только клопов травить. Пшенок как выпил с батей и теткой Марусей за престольный праздничек, так завалился в беседке, продрых до самого вечера. И то не сам проснулся – Юрец разбудил. Они со Славкой Сапогом к Пшенку на огород заявились. Как раз на закате. Юрец-козел сорвал травинку и давай Пшенку в носу щекотать. Пшенок чихнул, проснулся, сунул Юрцу в рыло. Юрец отскочил, матюгнулся. - Ты чего, опух, Пшенок? Кулаками размахиваешь? - Нечего в нос совать… спросонья… - А тебе в рот совать надо? – заржал Юрец. - Я сам тебе ща суну! – попер на друга Пшенок. К счастью, влез Славка Сапог. - Вы, ребята, ё-мое, сдурели? Делать вам нечего, как пихаться? - А чего? - сердился Пшенок, - я сплю, никому не мешаю. Вы приперлись, разбудили, ептыть… - Мы че пришли-то, - вновь развел забияк Сапог. – Мы тебя, Пшенок, ё-мое, спросить хотели. Кловунов бить пойдешь? У нас и пузырь для затравки есть. Славка показал пол-литру шляпинской самогонки, которую прятал под накинутой телогрейкой. - Каких кловунов? – Пшенок нехотя поднялся. На закате спать нельзя, голова заболит. Да и бока пролеживать надоело. Пойтить, что ли, с ребятами? Кажись, что-то веселое намечается. И похмелиться есть. Так что долго уговаривать Пшенка не пришлось. Троица, договорившись, отправилась развлекаться. Ребята прошли огородом. Пшенок критически оглядел помятую картофельную ботву у забора. - Вы, черти полосатые, через забор сигали? - А то ж, - не стал отрицать Юрец. – Нас бы с Сапогом не пустила бы тетка Маруся, веником бы погнала. Она нас не любит. - Тетка Маруся никого не любит, - буркнул Пшенок. – Строгая. Да и за что вас любить-то? Вы ж первая хивА на деревне. Так и глядите, что плохо лежит. И пузырь ты, Сапог, небось, у Шляпы свистнул. - Неа, - Славка заулыбался, довольный собой. – Я Шляпе, ё-мое, навозу из коровника привез на третьяковской тачке. Тачку да, свистнул. Как же без этого, ё-мое? Она за навоз самогоночки налила. А мне одному скучно пить. Я гляжу – Юрец идет. Я ему говорю: ё-мое, самогонку шляпинскую пить будешь? А он мне говорит. Пошли, говорит, кловунов побьем. А я и согласился. Только вдвоем, ё-мое, нескладно выходит. Мы тебя взять решили. Пшенок аккуратно размотал проволоку, которой была замотана дверца задней калитки. Пропустил людей, прошел сам и снова замотал проволоку. Тройка почапала по заросшему бурьяном пустырю. Пшенок вновь принялся расспрашивать приятелей. - Скажите мне, черти полосатые, что за кловуны за такие, каких бить надобно? Откуда они повылезли? - Вчера ночью в Пятый овраг кодла приехала, - охотно доложил Юрец. – Пацаны, девки. Рюкзаков с собой навезли, мешков, сумок разных. Дрыньев приперли. Перьев каких-то, материи цветастой. Еще свертки какие-то непонятные. Небось, водовку жрать будут, сволочи! А мы как сссобаки шляпинской самогонкой пробавляемся! - Дык мы их побьем быстренько, а водовку отберем! – предложил похмельный Пшенок. – Пущай к себе в город едут. Там кактели из трубочек деликатно пьют. Нечего тут ошиваться. У нас народ грубый, тонкого обхождения не понимают. Чуть что – в рыло сунут. - Угу, - Сапог мечтательно причмокнул. – Можа у них, ё-мое, шпроты есть. Очень уж я шпроты люблю. В масле. А мамка их не покупает. Только по праздникам, для гостей. А так «баловство» говорит, деньгам перевод только, ё-мое.. - И шпроты есть наверняка, - заверил Славку Юрец. – Городские же, неженки богатые. Они шпроты за просто так едят, с лимоном. Ланч называется. - Ё-мое, лимон с ланчей мы кловунам оставим, - скривился Сапог. – Пускай сами жрут, кисЁл больно. - А, когда брат Матвей в Магадане служил, они лимоны очень уважали, - неожиданно вспомнил Пшенок. – Говорят, витамины там много. Без него зубы шатаются. Им, солдатам, специально лимон к чаю выдавали. Только редко. Интендант воровал. И на рынке продавал за бешеные бабки. Матвей на зоне служил, зэков охранял. Я, когда в армию пойду, в Магадан не поеду. Брат говорил, холодно там очень. - В армии выбирать не приходится, - хмыкнул Юрец, - куда пошлют, там и будешь служить. Главное, чтоб в Чечню не отправили. А то приедешь в цинковом гробу… прощай, мать родимая! - Когда нам еще служить-то! – фыркнул недалекий Сапог. – Года через два, не меньше. Мы ж еще, ё-мое, несовершенно… летние. Повестка мимо никого не пройдет. А пока вот она, самогоночка. Сейчас придем в Пятый овраг, тяпнем по маленькой. Кловунов побьем, водовкой залакируем. Вот и хорошо нам будет. Если зазря думать, ё-мое, голова треснет. За разговором парни дошли до Пятого оврага. Залегли на косогоре. На другой стороне, низкой, ровной, с довольно высоким одиноким камнем собрался отряд странных людей. Молодые, не старше деревенских, приезжие были закутаны в куски разноцветной материи. Сбоку у некоторых торчали дрыны. Кое-кто натянул на головы шапки с красными перьями. Люди кучковались, говорили что-то, размахивали руками. Материя сползала, волочилась по траве. Кто-то тащил привязанный к палке кусок фанеры. Стояли неподалеку какие-то шалаши, лежали камни. Несколько человек поджигали сухие ветки, рассыпая искры – делали факелы. Зачем приехали, чем занимаются городские – не понять. Больные какие-то, дураки наверное… Лиловые сумерки опускались на землю. Стояла такая тишь – ни листочка не шелохнется. Только ручеек на дне оврага чуть слышно журчал. Да смутным гулом доносились до ребят голоса приезжих кловунов. Сапог, Юрец и Пшенок устроились поудобнее на мягкой траве. Сапог достал самогонку и граненый бабкин стакан. Юрец выудил из кармана сорванный в пшенковом огороде здоровенный, желтоватый огурец-переросток. Пшенок нахмурился, но ничего не сказал – ему хотелось выпить. Сапог не спеша разлил бухло. От волнения Юрец стал егозливым и многословным. - Вот, ща выпьем для куражу. И пойдем, как берсеки. Все побьем-поломаем! Пшенок, которому достался первый стакан, чуть не подавился. Хорошо Сапог по спине хлопнул. Пока Пшенок заедал ядреное пойло куском кислого огурца, Славка угрожающе повернулся к дураку-приятелю. - Юрец, ты базар-то фильтруй! За бес… сека.. и в репу схлопотать немудрено! Они ж друг друга в гузно… пердолят, ё-мое! - Ты чо, Сапог, опух что ли? – картинно удивился Юрец. – Которые в гузно, гомосеки называются. А берсек – это такой мужик здоровый, который крушит всех подряд. А его никто задеть не может. Мы с Машухой в райцентре на кино ходили, «Викинги» называется. Так там один такой был, голяком дрался, ножи зубами ловил. - Ножи зубами каждый дурак может, - рассудительно отвечал Пшенок, подавая огурец для закуски выпившему Сапогу. – Только потом зубы свои в кармане носить будешь. - Ё-мое, - Сапог заел самогонку, поднес Юрцу стакашек. – Тяпни лучше, бессек. Может, помолчишь маленько. Юрец охотно замочил стакан, хрустнул огурцом. Ребята решили сначала допить самогон, передохнуть, отлежаться на травке, а драться идти уже потом. Деревенские лежали. Зевали. Ковыряли в зубах. Сплевывали. Глядели, как кловуны дурились на лугу, подсвечивая себе горящими ветками. Пшенка легонько повело «на старые дрожжи». Он повернулся на живот, в полудреме загляделся на свет факелов. Сапог с Юрцом затеяли играть в «тычку» на щелбаны. Первым кидать выпало Юрцу. Он достал ножик, схватил за лезвие, примерился, кинул. Нож воткнулся в землю, замер, дрожа. Юрец довольно хмыкнул. Он очень хорошо умел кидать ножички. Постепенно Пшенок то ли заснул, то ли прикемарил, то ли просто повело. Было так тихо, сонно, покойно… Пахло медом и навозом с фермы. Где-то кричал коростель, словно спичкой по гребешку водил. Рядом выигравший Юрец отбивал Сапогу порцию полновесных щелбанов. Сапог кряхтел и поминал чью-то мать. А на другой стороне такого знакомого, простого, из конца в конец исхоженного Пятого оврага разворачивалось странное, невероятное действо. На отмели догорали корабли. Ветер раздувал огненные паруса, гордые и печальные, словно умирающие лебеди, корабли оседали на мокрый песок. Осыпались мириадами сверкающих искр… Невдалеке какой-то человек, весь покрытый ожогами, умирал на руках сыновей. Человек был сильным. Он не хотел уходить. Поднимал темное, израненное огнем лицо, вглядывался вдаль. Требовал от сыновей повторить клятву. Сыновья, молодые, в светлых доспехах, с бледными, точно озаренными луной лицами, стояли вокруг умирающего отца. Сжимали мечи. Негромко, хором повторили клятву, при последнем слове выхватив оружие и грозя какому-то неведомому врагу. Отец выслушал клятву. Лицо его разгладилось – успокоился. Откинулся на спину, вытянулся. Щеки побелели, нос заострился – мужчина умер. Сыновья чуть с ума не сошли от горя. Кто-то сжимал кулаки, кто-то грозился мечом. Двое малЫх, одинаковых, рыжих - близняшки, даже слезу пустили. К ним еще один рыжий подошел – волос медью отливает, такой красный. Старший брат, по повадке видать. Прижал к себе малЫх, лицо у них в макушках спрятал. Не хотел, чтоб младшие слезы его заметили. И правильно, старший сильным быть должен, опорой младшим, поддержкой. Пшенок знает, у Матвея сам видел, когда мать померла. Горюют братья, и войско их печалится. Сразу видно, погиб хороший человек, славный полководец. Добрый отец. Он-то не напивался, небось, до чертиков, не колотил мать поленом до кровавых соплей, так что Матвею приходилось скручивать забулдыгу. Не дрых с перепою в свинарнике… Пшенок слегка очнулся, повел затекшей шеей. Все по-прежнему. Кругом разливается светлая, летняя ночь. Луна в небе висит круглым белым фонарем. Тени черные, косые протянулись от каждой травинки. На том берегу люди толпятся, говорят – чего не разобрать. В вышине летучая мышь цокает. Звезды перемигиваются. Сапог с Юрцом так «тычкой» увлеклись, что и не видят ничего. Славка отыграться хочет, Юрцу щелбанов надавать тяжелой своей рукой. А Юрец помнит тяжесть этой славкиной руки, не дает отыграться, сам лупит приятеля почем зря. А Славик в раж вошел, заигрался. Ничего интересного. Пшенок вновь за овраг вгляделся… вгляделся… уронил голову… Пришел к братьям воин высокий. Плащ волчий до земли ниспадает. Латы темней ночи, так и бряцают. На макушке шлем в виде волчьей головы. И забрало поднято. А лицо умильное, плутовское. Ухмыляется краешком темных губ. Хоть и далеко, и ночь, а видно все при полной луне. К тому же пришлец этот темный, мутный так и льстит, так и маслит братьев. Мол, сильные, да смелые, да хочет повелитель его договориться. На переговоры зовет. Поговорил темный, позвал братьев. Наврал, намутил, головы заморочил. И ушел, словно его и не бывало, лишь тень черная мелькнула вдалеке. Убрался, наконец, вражья морда! Братьев одних оставил. Сели семеро за стол, бокалы поставили. Вино разлили. Стали братья судить да рядить, меж собой советоваться. Вначале не хотели темного слушать. Наотрез отказывались. Потом передумали. Старшего спрашивают. А тот за переговоры обеими руками. Со стороны-то видно: наврал, подлец, темный переговорщик, задумал его владыка что-то недоброе. А братья и не догадываются. Сами темного короля обмануть норовят. Особенно старший брат, командир, старается. Высокий, с медными волосами. Говорит, мол, необходимо для виду согласиться. А самим поглядеть. И на слово темного владыки не полагаться, схитрить. Долго братья не поддавались, однако уговорил их рыжий. На горе, на беду уговорил. Со стороны видать - не кончатся добром эти переговоры. А рыжий взял двоих сопровождающих, поехал-таки. Одно душу грело, что не совсем уж наивны братья оказались. В засаде отряд свой посадили. Так что, может, и обойдутся переговоры эти поганые малой кровью. Встретились рыжий с темным в условленном месте. Говорить стали. Темный напирает, мол, не звал их никто, пускай обратно к себе за море убираются. А как уплывут братья, ежели корабли-то сгорели? Вот рыжий и не соглашается. Камень сильмарилл требует. Войной грозит. А темный и боится вроде, и как будто смеется над рыжим. Выбрал удобный момент. Как свистнет! Из откуда-то распадка повалила темная сила! Все здоровенные, уродливые. Морды перекошенные, злобные. Латы темные, лица тусклые. В лапах топоры-секиры да мечи кривые. Зубищи скалят, глазами сверкают. Крови чужой хотят. Только рыжий не испугался. Сам рукой махнул. И на темную силу пошла светлая. Все воины как на подбор: сильные, смелые рыцари в железных латах. В правой руке меч или длинное копье с трехгранным острым лезвием. В левой – круглый щит узорчатый. Кони боевые гривой встряхивают, копытом бьют – в бой рвутся. Над светлым войском и знамя развернулось. Звезда яркая засияла на полотнище. Восемь лучей в разные стороны глядят, белый свет озаряют. Рыжий будто только того и ждал. Меч сияющий, звезды озаряющий, выхватил! Коня своего вороного на врагов пустил! И закипела сеча… У светлых конников лица бледные, грозные. Мечи мелькают, копья вздымаются. На них темные ползут, наваливаются. Топорами секут противников, дубинами шипастыми бьют. А светлые уродам спуску не дают. Так и крошат, так и кладут поганое вражье войско. Шумят деревья, летает ветер. Рвутся, плещут знамена: одно светлое, со звездой, второе темное, самой тьмы темней. Только полоска на нем зубчатая вроде царской короны. И на той короне три камня светятся. Откуда у темных камни такие яркие? Не иначе краденые… Брызжет кровь. Мешается светлая, алая кровушка с темной порченой юшкой. Стекает в овраг. Уходит в землю. Темнеет, жухнет трава от горячей крови. Звенят мечи, поют боевую песню. Звонко кричат светлые, подбадривают друг друга. Глухо ухают темные, вздымая дубины. Вначале казалось, что победа клонится к светлым. Все чаще взлетали мечи, все тверже звучали звонкие голоса конников. Испуганно пятились уроды в темных доспехах. Рыцари били мечами, кололи копьями, давили конями. Дрогнула темные, сейчас побегут! Но не иссякает вражья сила. Все новые и новые чудовища идут на смену павшим. Сильные, здоровые. Не измотанные горячкой боя. Крутят дубинами. Топорами машут. Ухают, свищут. Стали светлые уставать. Все медленней вздымаются мечи, все чаще промахиваются уставшие люди. Почти одна алая кровь, без черной юшки, в овраг льется. Падают светлые всадники, ломаются длинные копья, сокрушаются прямые мечи. И рыжий устал. Подбили под ним вороного коня, едва соскочить успел. А пешему как против чужой силы устоять? Навалились скопом, подмяли под себя. Руки скрутили, шлем сбили, доспехи рвут. А рыжий будто не видит – стоит прямо, глядит, как его войско верное темные уроды добивают. И катятся по бледному, словно озаренному луной лицу кровавые слезы… Вот привели рыжего к темному владыке. Бросили к подножью трона. Рыжий упрям. Поднимается на ноги. Его бьют, а он будто не слышит. Только и глядит на камни, что в зубчатой короне темного владыки звездами ясными сияют. Засмеялся темный владыка, головой покачал. Сиянье от камней так кругом и разлилось. Уроды лица прячут, отворачиваются. Не по вкусу им сиянье. А рыжий улыбается. Заговорил темный царь. Покорства требует. Грозит, пугает, умасливает. Только рыжий не слушает победителя своего. Плюнул под ноги темному владыке да отвернулся. Взбесился темный. Велит рыжего казнить долгой казнью, чтобы тот вечно мучился, пока не склонится. Отвернулся рыжий, так ни слова не сказал своему мучителю. Набежали темные уроды. Утащили рыжего. Завели на верхушку самой высокой скалы, приковали за правую руку. Висит рыжий, мучается… И тут Пшенка в задницу что-то кааак кольнет! Больно! Парень взвился, подскочил. Глядит: Юрец с Сапогом стоят, ржут. Юрец ножиком своим крутит, которым в «тычку» играли. По всему видать, тем ножом и ткнул, сволочь, приятеля. - Ну, ты, Пшенок, даешь! Заснул что ли? Уж мы со Славкой тебя будили - будили. Никак не просыпаешься. Мы, извиняемся, самогоночку без тебя прикончили. Как нолили – звали тебя, звали. Ты и ухом не ведешь. Нам что, дожидаться было, когда господин Пшенок проспаться изволит? Кто не успел – тот опоздал. А теперь все, паря. Кончилось бухло, да и холодать к утру стало. Так что потопали до хаты. Дома доспишь. - Не, ребя, постойте. А как же кловунов бить? – несмело заикнулся сонный еще Пшенок. Юрец вновь заржал. - Позырь, их там туева хуча, да с дрыньями – сами кого хошь побьют. Не, ты, Пшенок, если хошь – иди махаться. А мы со Славкой решили домоюшки. Сапог пьяно закивал. Тоже видать «на старые дрожжи» шляпинская самогоночка легла. Обалделый Пшенок послушно поднялся, потащился за приятелями. Обратная дорога прошла как в тумане. Кажется, наш герой до терраски дополз, штаны скинул, да как был, так и завалился. Всю ноченьку Пшенок маялся. Виделись ему вчерашние люди, слышался перезвон мечей. Утром бедняга поднялся затемно, принес воды из колодца, сполоснул лицо. Долго пил ключевую ледяную воду, пока не заломило зубы. Вроде в мозгах прояснилось чуток. Пшенок отрезал себе хлебца, взял малосольный огурчик из кадушки. Залез в беседку, начал вспоминать вчерашнее… Где-то далеко, за семью мирами, за семью морями догорели корабли-лебеди. Там творилась сказка… Храпели взмыленные кони. Звенели мечи. Стелилось по ветру высокое знамя с восьмилучевой звездой. Люди с бледными, словно озаренными луной лицами, яростно дрались против темных, чей повелитель сидел на высоком гранитном троне в узкой короне с тремя яркими звездами. И движением руки отправлял на смерть полки странных и страшных существ в кожаных латах, с кривыми мечами и шипастыми дубинами. А рыжий пленник висел на скале, так и не покорясь владыке темных. Яркая кровь стекала по прикованной руке. И не было никого, кто бы мог прекратить бесконечную муку рыжего, такого молодого, такого бесстрашного… «Мать твою за ногу! – внезапно раздался над самым ухом Пшенка хриплый испитой голос тетки Маруси, - свиньи в огород забрались, капусту жрут. А ты, стервец, сидишь, как пенек обос***нный! Беги, выгоняй!»