Загадочная история доктора Хайда и мистера Джекила

Аттерсон отворил дверь и замер в недоумении. На пороге, трясясь то ли от холода, то ли от страха, стоял хорошо знакомый нотариусу человек, а именно — небезызвестный в узком кругу доктор Эдвард Хайд. Он был весьма неплохим химиком, однако мало кто мог похвастать тем, что смог провести с ним искреннюю или хотя бы продолжительную беседу — доктор был нервным, крайне малообщительным, циничным мизантропом, порой за ним наблюдалась необоснованная агрессивность и, более того, склонность к рукоприкладству. Однако юрист являлся одним из тех немногих людей, что могли рассчитывать на дружбу — пусть не всегда чистосердечную, но зато не обременительную и достаточно крепкую, — этого не особо доброго человека. Да, порой Хайд был воистину невыносим, мог вспылить из-за любого пустяка или оскорбить кого-либо в лицо — зато доктору не было свойственно лицемерие, которого нотариус на дух не переносил. А что до прочих пороков, то на этот счёт у Аттерсона, на редкость добросердечного, было своё мнение — он считал, что каждому, даже самому пропащему человеку необходимо дать шанс разобраться в собственной жизни, праведна она или нет. Но что же сподвигло Хайда придти к юристу, с которым доктор общался крайне редко, да ещё, к тому же, спустя почти год с последней встречи? Низкорослый доктор шумно вдохнул воздух, вцепился в руку юриста, продолжая трястись, и громко зашептал: — Умоляю Вас, во имя всего человечного, Аттерсон, сжальтесь, впустите меня! Я нуждаюсь в помощи! Конечно, это было весьма неожиданно, но в речи химика, отчего-то менее грубой, чем обычно, явно слышались панические нотки, а взгляд его выражал крайнюю степень отчаяния, и потому нотариусу ничего не оставалось, кроме как впустить молившего о помощи доктора. Последний нервно всхлипнул, и, обхватив когтистыми бледно-землистыми пальцами голову, торопливо забормотал: — Уважаемый мистер Аттерсон, я обращаюсь к Вам, как к единственному человеку, который, я искренне надеюсь, не воспримет мою исповедь как глупый розыгрыш или плод богатого и нездорового воображения, — пролепетав всё это единой скороговоркой, Хайд воровато огляделся. Затем, несколько успокоившись, низкорослый продолжил, на этот раз не столь испуганно: — Возможно, Вы помните один из тех на удивление солнечных и тёплых дней, которые стояли где-то в конце октября, кажется, прошлого года, — нотариус кивнул головой, подтвержая таким образом, что он не забыл те по-летнему прекрасные дни, — тогда я, доктор Лэньон и один из наших приятелей-химиков, вряд ли знакомых Вам, весьма долго и страстно дискутировали, может ли некий человек, от рождения добросердечный и человеколюбивый, перевоплотиться в хладнокровное и бессердечное созданье не каким-либо магическим способом, но используя достижения одной из областей науки, хотя бы той же химии. Лэньон всячески старался опровергнуть данное "заблуждение", я поддерживал тот замысел всеми способами, а общий знакомый, сохранявший поначалу нейтральную позицию, в конце концов перешёл на сторону моего оппонента. Обсуждения с каждым днём из спокойных размышлений переходили в жаркие споры. Именно выказанные тогда идеи натолкнули меня на мысль: а не попробовать ли мне на самом деле вывести такой препарат, который был бы способен полностью перевоплотить и внешнюю оболочку, и внутренний дух человека? Я поведал об этом коллегам и был жёстко высмеян. Ни капли не сомневаясь в моём провале, они даже хотели, по их собственным словам, сами провести подобные опыты, чтобы доказать их несостоятельность. Однако насмешки только подзадорили меня, и на следующий же вечер я всецело погрузился в работу. Не стану описывать сей этап моей жизни очень подробно — Вас это вряд ли заинтересует, — поэтому буду краток. Спустя долгие месяцы неудачных попыток и провалов мне наконец-то удалось создать именно такой состав, который я хотел получить! Не могу описать своей радости в тот момент, когда впервые держал в руке пробирку с этим химикатом, радости, но и волнения, и трепета — я всегда немного нервничал, держа в руках очередной образец состава, особенно в первое время, но что-то подсказывало, что именно этот препарат и является нужным. Кто мог знать, что случится со мной после принятия этого вещества? Останусь ли в живых или скончаюсь? Однако, борясь с дрожью в руках и нараставшим с каждой секундой волнением, я всё же принял препарат. Первое время ничего не происходило. Я уже начал думать, что вновь потерпел неудачу, но тотчас почувствовал лёгкое покалывание, перешедшее сначала в непииятный зуд, а затем в ужаснейшую боль. В агонии я не мог ни дышать, ни двигаться — горло сдавил спазм, а тело охватило мерзкое оцепенение. Потеряв сознание, я упал на пол. Вскоре после того, как Ваш покорный слуга очнулся, мне пришлось ещё неподвижно лежать какое-то время из-за внезапной слабости, а также оттого, что всякая попытка движения оканчивалась лишь противной, ноющей болью во всём теле. Однако спустя пару минут я смог подняться, постоянно придерживаясь за окружающие предметы, чтобы не упасть. Тускло мерцавшие огоньки звёзд, почти терявшиеся в синем бархате ночного неба сияли по-иному; еле слышимый шёпот ветра снаружи звучал по-иному; весь мир вокруг словно изменился до последнего атома, и в то же время остался прежним. Сам же я поменялся разительнее всего. Все испытанные мною в тот миг чувства были столь сильны, что ощущались физически — тяжкий груз прошлого больше не сковывал меня, ни единого долга, ни одного греха на моей совести отныне не было! Дух мой охватило незнакомое доселе умиротворённое спокойствие и, в то же время, неугасимое желание действовать. В одно мгновение все эти пафосные фразы о праведности и добродетели, казавшиеся ранее всего лишь ханжеством, вмиг стали понятны мне; более того, я осознал, что они должны стать моей жизненной стезёй!.. Аттерсон был поражён столь разительными переменами в своём друге. Если отсутствие в грубости разговора объяснялось теперь пережитым потрясением, — прозрением? — то прочее было куда страннее. Несколько минут назад доктор не находил себе места от панического страха; сейчас же глаза Хайда вспыхивали от необъяснимого восторга, которым ни разу не озарялись до того, а голос его звучал столь воодушевлённо и радостно, что невольно и самому хотелось приобщиться к подобному счастью. Однако радость эта была не совсем схожа с обычной — счастливые восклицания химика сквозили горечью, а вместе с искреннейшим, почти детским, восторгом в том монологе ясно звучали встревоженные нотки. Эта быстрая смена настроения и странные, столь же пугавшие, сколь и неуместные интонации не на шутку встревожили нотариуса, однако тот попытался скрыть сей факт. И всё же эмоции, проявление которых тщетно пытался скрывать юрист, не скрылись от цепкого взгляда низкорослого. Тот мигом помрачнел и умолк, хмуро глядя на Аттерсона. Затем доктор так же мрачно и с расстановкой процедил, словно в упрёк собеседнику: — Уверен, Вам, росшему и воспитанному, как и положено нормальным людям, в обыкновенной любящей семье, будет очень трудно понять, каково после проведённой во тьме жизни наконец отыскать тоненький луч света надежды и раскаяния, — этой фразой химик вконец уничтожил собственный счастливый настрой. Аттерсон чуть поморщился. Обычно он стремился избегать ненароком услышанных сведений о не очень-то весёлом прошлом собеседника, вызывавших у юриста необоснованный стыд, отчасти оттого, что это могло задевать чувства химика — иные рассказы содержали упоминания чуть ли не о детстве в работном доме, — но Аттерсону всё это казалось не более чем сплетнями; теперь же информация о тяжкой жизни в прошлом косвенно, но всё же подтвердилась. Нотариус пролепетал неловкие извинения, Хайд после некоторой паузы вздохнул и продолжил: — Впрочем, мы отвлеклись. Покуда я успокаивался, становилось заметно, что в комнате слишком душно; я направился к окну, дабы закрыть его, и тут в поле моего зрения попала рука. Я не сразу понял, что это именно моя конечность — она преобразилась, став из привычной скрюченной пятерни красивой, ровной рукою. Быстро разыскав предмет, способный бы заменить зеркало, которого не было под рукой, — помнится, им оказалась неизвестно откуда взявшаяся там ложка, — я оглядел своё отражение. Из мутноватой глади металла на меня смотрел не я, не Эдвард Хайд, а совсем другой человек, ранее не виденный ни мною, ни кем-либо ещё. Лицо его не вызывало беспричинного страха, нет; напротив, облик этот внушал доверие. Гармоничные черты, рассеянный, но добрый и открытый взгляд — как же всё это не вязалось с моим прежним обличьем! Именно тогда я впервые увидел мистера Генри Джекила, самого омерзительного лицемера, с которым я когда-либо встречался. — А ведь я встречал его, — задумчиво протянул собеседник доктора, пропустив мимо ушей последнюю фразу, — Помнится, в ноябре… Да-да, несомненно встречал. Хах, и в самом деле, лицо у этого джентльмена действительно складное, — перед внутренним взором Аттерсона тотчас возник прохладный ветреный четверг, щедро метавший мокрые и омерзительные снежинки в лицо прохожим вместе с ледяным ветром. Нотариус совершенно внезапно наткнулся — в прямом смысле слова — на Джекила. Последний то и дело оглядывался по сторонам, постоянно пугался полисменов и в целом казался весьма подавленным и нервным, а когда во время спонтанного разговора речь абсолютно случайно зашла о Хайде, собеседник юриста очень странно взглянул на того и, промямлив что-то, убежал столь же неожиданно, как и появился. Пока нотариус предавался воспоминаниям, низкорослый, искоса глянув на юриста, вздохнул и упрямо заговорил с расстановкой: — Я, уважаемый мистер Аттерсон, прекрасно помню данную встречу, ведь у меня с этим… субъектом — с каким отвращением доктор процедил сквозь зубы это слово! — общая память. Я помню каждый его шаг, каждый, а он знает о любом моём действии. — Впрочем, — спокойней добавил химик, — это я понял несколько позднее, анализируя все случаи превращений. Тогда же, в самый первый раз, более важной проблемой было обратное перевоплощение. Оно могло и не произойти; я рисковал пожизненно остаться в том гнусном (хоть раньше мне казалось совсем иначе), но приятном взору обличии. К счастью, этого не случилось и, вновь перетерпев невероятную боль перевоплощения, я оказался самим собой. Тотчас тысячи сомнений заполонили мой разум. Совершённое открытие было, смею до сих пор на это надеяться, выдающимся. Для меня его польза была неоспорима; однако какая в нём могла заключаться выгода для других? Так неужели я, мнивший, что смогу стать полезным людям, считаю своим величайшим достижением вещь, никому, кроме меня, не нужную? А может, этот опыт и в самом деле, как и утверждал Лэньон с самого начала — лишь ошибка? Однако, что бы это ни было — эгоистичная прихоть или действительно желание стать лучше — именно оно, а не насмешки коллег, как я опять же позднее понял, сподвигло меня заняться поиском препарата, и именно оно не дало остановиться тогда, после первых удач. Через какой-то незначительный промежуток времени, возможно, спустя пару дней, поборов сомнения, мне удалось вернуться в лабораторию и вновь принять обличие Джекила, а после повторить это ещё несколько раз. Вначале я держал те опыты в тайне ото всех, в том числе, и от прислуги, поэтому, всякий раз, слыша кого-либо, я трясся от страха, даже если дверь в расположенную в глубине дома лабораторию была крепко заперта. Конечно, так не могло продолжаться долго — иначе какой был бы толк в тех перевоплощениях? — и потому, выждав как-то раз момент, когда никто не мог увидеть постыдно выбегающего из чужого дома неизвестного, моё новое обличие впервые увидело мир. Пообщавшись с несколькими прохожими, я подметил ещё одну особенность: с кем бы я ни говорил, собеседник обязательно подмечал, что лицо моё с первого же взгляда вызывает необъяснимую симпатию, и в благодарность за оказываемые, а порой и навязанные, услуги я почти всегда отвечал также добром, а зачастую помогал и безвозмездно. Пользуясь относительно крупным состоянием Хайда, Джекил не раз жертвовал деньги для различных благотворительных мероприятий. Вообще, я вёл именно такую жизнь, к которой и стремился постоянно, что успокаивало меня, когда я временами терзал себя мыслями о ненужности моих исследований. Но, разумеется, случалось это далеко не каждый день — большую часть времени я всё же проводил в изначальном облике Эдварда Хайда. В основном это было связано с моей работой в госпитале, но и в свободные часы я нечасто, особенно поначалу, прибегал к составу, потому, что боялся, и боялся именно Генри Джекила. Аттерсон недоумённо приподнял брови, услышав это. Как? Пугаться того, чья жизнь напрямую зависит от тебя… к тому же судя по описанию доктора это милейший добрый малый. Что же в нём способно вызывать страх? После небольшой паузы, оглушившей собеседников столь внезапно повисшей тишиною, Хайд, словно отвечая на немой вопрос Аттерсона, медленно пробормотал: — Да, я боялся его и отчасти боюсь до сих пор. Да, это может казаться странным. Но, поверьте мне, он не такой, каким хотел бы казаться всем, в том числе и мне. Уже в первый раз Генри до последнего тянул повторное принятие химиката, вернувшего бы контроль над телом и разумом мне. Единожды почувствовав, насколько замечательно быть живым, Джекил понял несколько совершенно очевидных, простых и важных вещей. Он с каждым днём всё сильнее жаждал жить, но не мог утолить своей жажды — что-то мешало ему в этом, заставляло умирать, чтобы спустя какое-то время воскресить на унизительно краткий срок, но и тогда не давало действовать по собственной воле, и этим "чем-то" был именно я. Конечно, такое жизнелюбие вполне понятно; уверен, если бы в какой-то иной Вселенной некий произвольный человек — скажем, тот же Джекил — изобрёл идентичный моему препарат и с его помощью отделил бы в себе одну, основную, личность от другой, менее выраженной ранее, то на месте второй личности я бы, скорее всего, вёл себя подобно Генри. Но это не оправдывает его действий — знайте, Аттерсон, Джекил занимался добрыми и светлыми делами лишь потому, что я заставлял его делать это. Сам он хотел чего-то иного, отличного от той жизни, которую я принуждал его вести, и очень часто, даже вопреки всем моим попыткам остановить его, моё alter ego нередко занималось отвратительными, гнусными и просто грязными делами, настолько грязными, что воспоминания о них вызывают омерзение даже у меня, человека, как Вы знаете, не гнушающегося иных противных делишек. Возможно, всё это напоминает давнейший конфликт отцов и детей — последние всячески пытаются избегать навязанного первыми будущего. Возможно. Однако существенное различие всё же есть — если один из существующих во мне людей выберет неверный путь, другому будет столь же плохо, сколь и ошибившемуся, и… о-ох… — неожиданно химик побледнел, начал неуверенно пошатываться и задыхаться. Неестественно изогнувшись, рухнув на стол и заскрежетав по его поверхности когтистыми пальцами, доктор судорожно и безуспешно пытался подавить распиравший его крик боли. Перепуганный Аттерсон не находил себе места, пытался как-то помочь гостю, но безрезультатно — агония Хайда не проходила. Напуганный нотариус ринулся было на кухню за стаканом воды, который, возможно, помог бы прийти в сознание корчившемуся от боли низкорослому, но неожиданно раздавшийся почти беззаботный голос заставил юриста замереть на месте: — Право же, Аттерсон, Вам не следует уходить — сейчас Эдварду стало гораздо лучше, ну, а меня Вам нечего бояться, не правда ли? — Это Вы, д-да? — Аттерсон не нашёл в себе храбрости повернуться лицом к возникшему здесь молодому человеку, хотя и был не из робкого десятка, — Вы, мистер Генри Джекил? — Именно! Я рад, что Вы не побоялись меня, очень рад… Или Вы поверили этому противному карлику? — неожиданно сменив тон с благодушного на бесстрастно-жестокий, Джекил судя по звукам встал. Юрист наконец повернулся лицом к нему и увидел того самого человека, с которым беседовал пару месяцев назад — почти того самого. В отличие ото дня первой встречи, ныне Генри не выглядел подавленным, напротив, в глазах его сверкали жестокие искорки, а весь его облик выражал горделивость и самоуверенность, несмотря на то, что сей джентльмен в стеснявшем его костюме — Генри был намного выше своего создателя — мог смотреться не более чем комично. — Этот мерзкий, лживый, лицемерный коротышка нагло врал, когда обличал меня! На самом деле, он никогда не стремился исправиться, и всё то добро, что я совершил, этот подлец использовал для того, чтоб в моём лице иметь пропуск в общество приличных людей, куда этому типу дорога была закрыта. Думаете, он в самом деле стал бы помогать людям, разберись, в чём польза его открытия, если она вообще есть? Ха! Ни за что. Именно поэтому Хайд не достоин жить. Именно поэтому я должен, нет, обязан занять его место. Именно поэтому я изведу его! — вскричал Джекил. Аттерсон нервно сглотнул, в его мыслях бешено пронеслось: "Сумасшедший! Господи, этот человек сумасшедший!.." Он не знал, насколько был прав. Схватив попавшийся ему под руку подсвечник, Генри с искривлённым от злости лицом нанёс несколько ударов юристу в живот и голову, после чего откинул в сторону канделябр и, рассматривая труп, тихо проговорил: — И Вы, Аттерсон, поможете мне уничтожить Хайда. После этого убийца преспокойно вытер ещё тёплые брызги крови об одежду и сел на пол, на некотором отдалении от несчастного нотариуса. Прикрыв глаза, Джекил вздохнул и мысленно спросил себя: — Ну, теперь-то ты, надеюсь, прекратишь упрямиться? Вместо ответа в голове Генри раздался потрясённый голос Хайда: — Ты… ты убил его. — Да-а, — тихо-тихо и не без удовольствия протянул Джекил вслух. — Просто так взял и убил совершенно неповинного человека. — Да-а. Спустя некоторое время умолкший ненадолго голос Эдварда вновь заговорил, всё так же сокрушённо-бесстрастно: — Но… но это же низость. — Конечно, — интонация убийцы оставалась прежней. — …Ради своих гнусных желаний лишить человека жизни… Несчастный, совершенно невиновный ни в чём передо мною или кем-либо другим Аттерсон был убит! — и кем? Да, именно тем, кто ценит возможность жить сильнее всего во Вселенной! Так безрассудно отнять жизнь другого, зная больше всех её ценность! И всё это ради того, чтобы путём премерзких ухищрений продлить своё существование!.. Как это чудовищно с твоей стороны! — Прекрати лицемерничать, полоумный гений, — перебил доктора его оппонент, — ты тоже нечист на руку. Или, по-твоему, лишать человека свободы выбора — это не чудовищно? — Я пытался сделать из тебя добрую и справедливую личность! — А кто, скажи на милость, просил тебя об этом, а? — вскричал Джекил в ярости, — Ведь ты же просто-напросто тешил самолюбие, уверяя себя, что на самом деле ты добренький, стремящийся к справедливости пай-мальчик, а не крыса с омерзительным прошлым, которая пытается сбежать от долгов минувшего! — Но я-то не пытался из глупейшей ревности всячески унизить своё второе я, пользуясь тем, что отпечатки наших пальцев идентичны и, ввязываясь в мерзкие авантюры, прикрываясь моим именем! — не менее злобно крикнул Хайд в ответ. — Да ты просто боялся, что это раскроет нашу с тобой тайну. Это бы очень плохо сказалось на твоей репутации, и без того запятнанной, не правда ли? В ответ на это Эдвард буркнул что-то неразборчивое и умолк. Генри же тем временем собрал несколько почти ценных безделушек и сунул их куда-то под ковёр. Конечно, выглядела эта имитация ограбления весьма нелепо и неестественно, зато она могла хотя бы сойти за более-менее вразумительный мотив. Зашёл, решил ограбить, заметил хозяина, убил его, испугался, побросал награбленное и убежал. Вполне логично. Наконец, спрятав последнюю ценную вещицу, Джекил чуть уныло осмотрел мрачноватое помещение нотариальной конторы с его угнетающим простором и сумрачными деревянными стенами, достал из кармана крохотную пробирку и выпил содержавшееся в ней вещество. Вновь жуткая боль сковала его, как было всякий раз во время перевоплощений. Однако, в этот раз агония оказалась не столь продолжительной и сильной; не прошло и пяти минут, как он, уже будучи Эдвардом Хайдом, в задумчивости побрёл в сторону дома. Следующие полтора года прошли удивительно быстро. Всё, что случилось в течение этого срока, — расследование убийства, неожиданная капитуляция Хайда, поиск нового места жилья для меньшей подозрительности странного положения Генри — осталось далеко в прошлом. Джекил уже давно привык, просыпаясь по утрам, видеть вокруг не обстановку прежнего дома, в глубине которого он был создан, а безвкусный интерьер квартирки где-то в районе Сохо. Когда-то, в первые дни после исчезновения Эдварда, Генри чувствовал неимоверный восторг, он упивался доставшейся свободой. Но та радость быстро прошла, уступив место глубочайшему разочарованию. Во-первых, жизнь, перемежавшаяся краткими временными смертями, казалась более ценной и увлекательной, чем постоянное, беспрерывное существование. Во-вторых, Джекил никогда не задумывался о том, что же будет после того, как он уничтожит Хайда; противостояние самому себе незаметно, как часто и бывает с практически любой идеей фикс, превратилось в цель жизни, а теперь, когда она достигнута, весь мир вокруг становится ненавистен из-за бессмысленности жизни. Так размышлял Джекил, лёжа на полу в съёмной комнатушке и уткнувшись лицом в пыльный малиновый ковёр омерзительно радостного оттенка. Неожиданно Генри вскочил на ноги и подошёл неуверенным шагом к захламлённому, покрытому толстым слоем пыли зеркалу. Джекил оглядел своё отражение. Разум отказывался признавать в том быстро состарившемся уродце некогда светлую сущность доктора. Тем не менее одинокий человек, ссутулившийся над зеркалом в углу своей убогой комнатёнки, упорно ничего не различал вокруг себя, ведь взгляд его был направлен куда-то в пустоту. Так Генри простоял с минуту, после чего медленно прикоснулся ко грубой, в заусенцах раме зеркала и нерешительно прошептал, еле шевеля непослушным языком: — Ну почему же, почему же ты сдался так поспешно? Но вместо ответа вокруг повисла лишь тишина, пронизанная оседающими пылинками. Джекил, вцепившись в раму, в бессмысленном порыве тряхнул её, но без толку — перед ним была всего лишь мутноватая ртутная амльагама на грязном, потресканном куске стекла. Неожиданно Генри расхохотался невесёлым смешком — в его затуманенной голове, болевшей уже третьи сутки по причине бессонницы, родилось две гениальных в своей истинности и простоте мысли. Во-первых, теперь он знал, почему же Хайд поступил именно так: — Ты же… ах-ха-ха… ты же… ты же знал! Ты знал, что так и будет! И как я буду радоваться поначалу, и как… ха-ха… как потом раскаюсь, и как буду ныть, умоляя тебя остаться… Ты всё прекрасно зна-ал… Ты не просто хороший химик, Эдвард. Ты — превосходный, чёрт побери, психолог, ха-ха! Во-вторых, теперь он ещё и знал, чему посвятит весь остаток своей жизни: — А знаешь… пхах-ха-ха, Эдвард, я тебя воскрешу. Да-а… хах. И знаешь, как? Я пойду твоим путём. Я взял немного твоих химикатов. Я прихватил многие твои книги. Но самое главное — я перенял твои знания, все-все! Я стану химиком, прямо как ты, я по капле восстановлю породивший меня препарат, и когда-нибудь, мно-ого лет спустя, я повторю тот же опыт, что сделал ты, и Эдвард Хайд снова будет жив! Да, у тебя будет полное право ненавидеть меня, и даже если ты примешься жесточайше мстить мне, уродуя каждый миг моего бесславного существования, — о, а ты на это способен! — я буду бесконечно рад этому, ведь Эдвард Хайд наконец-то будет жив!