Blackout

*** — Не стоит меня провожать, детектив Гордон, — сладким, как сахарная вата, голосом протянул Освальд. — Даю вам честное слово, что не заблужусь на пути к выходу. — Мне не нравится, когда ты таскаешься по управлению без присмотра, — буркнул Джим. — Не хочу, чтобы ты совал свой длинный нос не в свое дело. Мы спустимся вместе. Освальд рассмеялся щекотным — почему-то это неподходящее слово первым пришло в голову — противным смехом. — Я не убегу далеко, сами понимаете, — проговорил он еле слышно. — Вы всегда сможете догнать меня. Джим ничего не ответил. Когда Освальд говорил шепотом, ему казалось, будто у них появляются новые общие тайны. Это чувство было удушливым, как петля на шее. Словно старых тайн было мало для еженочной бессонницы. Джим чуть ослабил галстук, нажал на кнопку вызова лифта и стал ждать, считая секунды. «Никогда, скользкий ты тип. Никогда мне не догнать тебя». «Всего пара этажей, пара чертовых этажей». Железные двери разъехались в стороны с ржавым скрежетом. — После вас, детектив, — Освальд церемонно пропустил Джима вперед, и это было отвратительно. Освальд будил в душе что-то темное и злое. Освальда хотелось ударить. Двери скрипуче захлопнулись, лифт дернулся, и вдруг в нем что-то противно щелкнуло. Погас свет, и в полной темноте откуда-то сверху, из-за дверей, раздался злой вопль: — Эдди, мать твою! Что ты там снова химичишь, у нас электричество во всем здании вырубило! — Кажется, мы застряли, — нервно усмехнувшись, констатировал очевидное Освальд. За этот смешок его хотелось избить особенно жестоко, до крови. Джим с детства знал, что нельзя бить и унижать слабых. Освальд был хромым, невысоким и явно неспособным дать сдачи – но слабым он определенно не был. Например, сейчас он хитро улыбался, и даже темнота не могла это скрыть. — Это Нигма балуется, — бросил Джим, только чтобы не молчать и не слушать эту больную влажную улыбку. – Его недавно восстановили в должности, вот он и радуется. — Ясно, — Освальд помолчал. – Думаю, он быстро все починит. Тишина стала такой плотной, что от нее заложило уши. Наверное, Джим мог бы заговорить снова, но от слов саднило в горле. За дверьми лифта недовольно переговаривались люди. — Скажи, Джим, почему я тебя раздражаю? — тихо спросил Освальд. — Мы же друзья. «Друзья». От этого поганого, гнилого слова Джима затошнило. В Готэме, где все продавалось и покупалось по щелчку пальцев, ни у кого не было друзей. Это было очевидно и понятно даже глупым беспечным детям, и Освальду тоже было понятно. Но Джим все равно не удержался от многословных, ненужных объяснений. — Мы не друзья, — он саданул кулаком по закрытой двери. — Это так не работает, черт! Недостаточно просто сказать «мы друзья», понимаешь? «Что же делать, если слов недостаточно?» — должен был спросить Освальд, но вместо этого он произнес кое-что совершенно другое: — Тогда кто я тебе? — Никто, — грубо бросил Джим. – Ты мне никто. — Даже так? – Освальд цокнул языком. – Я польщен. Это очень большое слово – «никто». — Один из информаторов, если тебе нужна конкретика. Всё. — Не так уж и мало, если подумать. Джиму захотелось разбить себе голову. Наверное, все дело было в темноте — вместо Освальда он видел темный острый силуэт и не мог оторвать от него глаз. Не мог держать свой рот на замке, а правду – глубоко в сердце. — Дело в этом городе, а не в тебе, — Джим сам не знал, зачем заговорил об этом. – Он мертвый, и все в нем либо мертвецы, либо скоро станут ими. — И кто же ты? – Освальд по-птичьи наклонил голову вбок. — Я в предсмертной агонии, разве не видно? – Джим почувствовал, как дрожат его руки. — А ты живой, Освальд. Я даже удивляюсь, почему ты такой живой. Так не должно быть. Тебя не должно быть здесь. «Тебя не должно быть рядом со мной, ты все путаешь». — Иногда я не знаю, зачем пытаюсь спасти этот город, — Джим спрятал руки в карманы. Так было спокойнее и легче, так почти получалось ровно дышать. Освальд вдруг потянулся, коснулся его щеки кончиками пальцев, и все снова пошло к черту. — Я понимаю тебя, — шепнул он, и было, в сущности, неважно, что он говорил. Достаточно было этих проклятых холодных пальцев на горящей щеке. Обычно Джим не разрешал себе злиться. Армейские тренировки научили его бороться со вспышками внезапной агрессии, но сейчас вся выучка была бессильна. Было слишком темно снаружи и слишком пусто внутри, да и агрессия была совсем не внезапной. Освальд добивался ее, долго и упорно. Джим вскользь подумал, что из Освальда вышел бы отличный коллекционер. Это была его последняя связная мысль перед тем, как разум окончательно затопила ярость. — Нихера ты не понимаешь. Ты не понимаешь, что я чувствую, ты просто играешь, тебе весело... — твердил Джим, сжимая податливое горло Освальда. — Ты помогаешь мне только потому, что это тебя развлекает, я прав? Прав, так? Кажется, он кричал слишком громко, но за дверьми лифта хватало своей суеты, и никто не обратил внимания. Наверное, про них уже и думать забыли. В этом городе часто так случалось: стоило только неудачно моргнуть – и тебя уже нет. — Нет, — слабеющая рука упрямо цеплялась за плечо. – Нет, Джим, ты не прав, ох, как же ты не прав… — Замолчи! — Ни за что, Джим, — голос был хриплым и едва слышным. — Я не хочу молчать. Я хочу… Ты ведь знаешь это, правда? Джим не знал, честное слово, он ничего не знал. Он разжал захват, и Освальд часто задышал. Он весь состоял из углов и торчащих костей, и Джим не понимал, куда девать руки. «Только не на горло, боже, я ведь убью его к черту, сломаю эту дурацкую глупую шею, всем будет легче тогда, мне будет легче…» — Зачем ты делаешь это со мной? — произнес Освальд и вдруг прибавил неожиданно едко: — Просто информатор, правда? Его ладонь накрыла ширинку пугающе естественным жестом. Джим не хотел думать о том, со сколькими Освальд проделывал то же самое. — Замолчи, — прорычал Джим. Сейчас он был беспомощным и ненавидел себя за это, он был слабым и хотел отомстить. Да, это была месть, и ничего больше. Исключительно из мести Джим грубо притянул Освальда за волосы и поцеловал его в тонкие приоткрытые губы. В темноте это было просто, в темноте не было видно, кого целуешь. Можно было представить любого, но Джим упрямо видел перед собой Освальда: его взлохмаченные волосы, его пронзительный взгляд, его красивые, почти прозрачные пальцы. Джим и не знал, что помнит о нем столько. Даже сбивчивое дыхание казалось почти родным. — Ты позволишь мне?.. — руки Освальда быстро оказались у него на ремне. Кажется, он порывался опуститься на колени. — Не позволю, — Джим встряхнул его за плечи. Он не понимал толком, что ему нужно, но точно не это, не покорность. — Стой как стоишь, и, может быть, все будет нормально. Джим понятия не имел, что собирается делать. Голова не работала, и он действовал на инстинктах. Целовать было просто, а вот остальное… Джим ненавидел себя за то, как долго возился с застежками на чужих брюках, но еще сильнее ненавидел Освальда, сказавшего тихое: «Давай лучше я». Джим ненавидел свое тело, свое возбуждение, свою неловкость и свою безмерную чертову глупость, которая завела его так далеко. — Все хорошо, — сказал Освальд. Его дыхание пахло чаем с бергамотом. Руки дрожали, когда Джим дрочил ему, и оттого движения выходили резкими и смазанными. Но Освальду как будто даже нравилось. Прислонившись головой к холодной стене, он улыбался так, что сердце замирало. Джим не хотел думать, почему видит улыбку Освальда даже в темноте. Выводы определенно не понравились бы ему. Кончая, Освальд обмяк в его руках, и это чувство было прекрасным. Джим так и подумал, именно этим словом. Это было прекрасно: когда что-то настолько живое расслабляется в объятиях. Он и забыл, как это бывает. Возможно, потому, что такого с Джимом никогда не было – и никогда не будет. В этот момент включился свет. Яркий и ослепительный, он казался карой небесной. Освальд судорожно бросился застегивать брюки. Лифт медленно и неохотно тронулся, а Джим вспомнил вдруг тупые шутки о том, что пингвины трахаются стоя, и засмеялся, как полный кретин. Его рука все еще была испачкана в чужой сперме, и это делало происходящее совершенно ненормальным. — Платок? — светским тоном предложил Освальд. Не ожидаясь ответа, он тщательно вытер руку Джима и сложил испачканный платок в его открытую ладонь. — Это ты устроил? — спросил Джим, не надеясь на ответ. – Ты отключил электричество? — Нет, — Освальд мягко улыбнулся. — Это Нигма, ты же сам сказал. Опять что-то взорвал. Джим не стал докапываться до правды. Лифт остановился на первом этаже. — Дойдешь сам, — это был не вопрос, а утверждение. — Конечно, — в ухмылке Освальда было что-то хищное. — Я же говорил: не надо меня провожать, детектив. Жалеете, что не послушались, а? — Нет, — коротко ответил Джим, и это было самым честным из всего, что он говорил за последнее время. На лице Освальда мелькнуло недоверчивое, почти раненое выражение — и тут же исчезло. — Оставьте платок себе, — он развернулся и быстро, как мог, заковылял к двери. Джим не стал провожать его взглядом: он нажал кнопку вызова лифта и закрыл глаза. Он представил, как запрется сейчас в туалете и наконец-то позволит себе кончить. Делать это при Освальде не хотелось. Как будто он и без этого не узнал все, что хотел. Двери открылись с мерзким скрипом. Кажется, в лифте до сих пор пахло Освальдом. Кажется, Джим Гордон совсем пропал.