Особенности доверия

Феличиано был наивным и доверчивым, но действительно доверять он решался немногим. Брат, родственник вроде бы, никогда не вызывал у него желания излить душу, Людвиг был слишком… слишком немец, чтобы понять, об остальных он как-то даже не думал, и всё это заставляло итальянца идти к Франции. Сильный, красивый, не всегда добрый, но зато вечно отзывчивый и чуткий Франциск стал для Венециано тем, кому можно доверить всё, даже то, что лучше бы не доверять. Италия мог подолгу мяться у входной двери и не решаться постучать. Конечно, были такие случаи, когда он, не видя ничего из-за слёз, без стука врывался в дом и падал в объятья гостеприимного хозяина, но чаще непосредственный Феличиано испытывал странный для себя стах показаться навязчивым и боялся входить. Франциск не мог не видеть этих метаний и не чувствовать опасений Италии и только странно улыбался про себя, незаметно следя из окна, как Венециано крутится на крыльце, и ожидая звонка. Бонфуа всегда впускал Феличиано, даже если сам был в ужасном настроении. Сначала не спеша заваривая кофе, а после обнимая Венециано, он успокаивался сам. Плачущий Италия, утыкающийся в плечо Франциска и обвивающий руками его шею, был ему безумно дорог. Феличиано приходил не только поплакаться, но и поделиться радостью и просто поболтать, если соскучится. В такие дни, когда Венециано мог думать о чём-то, кроме навалившихся проблем, и руки его не дрожали, он делал пасту, весело смеялся, болтал без умолку и касался волос Франции, обязательно вымыв руки после готовки. Правда, Франциск с какой-то обречённостью понимал, что простил бы, даже если бы прежде чем дотронуться до его головы, Феличиано по локоть вывалял руки в грязи. Венециано любил волосы Франции, в чём не уставал ему признаваться. Он запускал в них пальцы, перебирал и расчёсывал с какой-то детской радостью и восторгом. Франциск улыбался и трепал Италию по волосам. Италия смеялся и крепко обнимал Францию. Феличиано вообще слишком много обнимался со всеми и с грустью думал, что из-за этого Бонфуа не понимает в полной мере, что значит для него. А Франциск давно занимал особое место в жизни Феличиано, и всё у него было не такое, как у всех. Особенные волосы, особенная улыбка, по-особому он завязывал Венециано шнурки, и даже паста у него дома получалась какой-то особенной! И эти «особенности» тянули его к Франциску. Феличиано любил улыбку Франции, смех Франции, духи Франции, кофе Франции… Он любил Францию в конце концов! И однажды он должен был об этом узнать. — Ты сегодня какой-то молчаливый, — мягко заметил Бонфуа, проницательно глядя на Италию. — Что случилось? Венециано вздохнул. В его стране всё было лучше, чем возможно представить, но думал он о другом. — Просто… — неловко начал он и неожиданно встал, решительно смотря на Франциска, а щёки от смущения покрывались красными пятнами. — Я тебя люблю! — выпалил Венециано и застыл. Франция улыбнулся. Во всевозможных оттенках «люблю» он разбирался лучше кого бы то ни было и знал совершенно точно, что именно то «люблю», самое ценное и единственное ему нужное. Франциск медленно встал с дивана, притянул Италию к себе и мягко поцеловал. Счастливый Феличиано приподнялся на носочки, отвечая на поцелуй и касаясь волос Бонфуа. …Двое засыпали в объятьях друг друга, а внизу надрывался сотовый, страдающий от звонков волнующегося Людвига, и одиноко стоял на столике давно остывший кофе.