Цена одной песни

Линдир пропадал в огромной библиотеке Имладриса уже четвёртый месяц подряд. Перебирая хрупкие, но жёсткие свитки, сдувая пыль со свёрнутых в трубочку пергаментов, благоговейно прикасаясь кончиками пальцев к переплётам толстенных фолиантов, он искал утраченное вдохновение. А оно требовалось позарез. У Владыки Имладриса в грядущем сентябре ожидался юбилей: ему исполнялось шесть тысяч триста лет – срок даже для эльфа вполне приличный. И Линдир ещё в прошлом году обещал сложить для него песню – особенную, не похожую ни на одну из ранее исполненных. Но, как назло, в голову не приходило ни единой стоящей строчки. Когда же руки, привычно обняв арфу, перебирали струны в надежде создать хотя бы мелодию сначала – домочадцы Последнего Приюта разбегались, зажав острые ушки. Ибо Линдир оттягивал струну и, недовольный звуком, сейчас же брался за другую. Чувствуя, что вновь фальшивит, принимался перебирать известные ему мелодии совершенно хаотично, резко обрывая одну и переходя к третьей, после нескольких аккордов внезапно возвращаясь к сто двадцать третьей. Немудрено, что скоро он остался в полном одиночестве. Менестрель не слишком расстроился. Сказать вернее – даже и не заметил. Куда больше он переживал оттого, что не мог создать ни музыки, ни слов. Он даже испугался: а вдруг мастерство покинуло его навсегда? Вдруг светловолосая муза больше никогда не повеет на него яблоневым дыханием, вызывая к жизни из-за грани миров звуки и образы?.. Да и сентябрь неумолимо приближался: солнце стояло в зените, поляны наливались алой кровью ягод – рукой подать до осени! А у Линдира не было ни малейшего представления о подарке для Владыки. Поразмыслив, горе-менестрель решил поискать вдохновение среди чужих творений. Не желая вслушиваться в переливы струн ныне здравствующих собратьев по музе, эльф отправился ворошить поистине бездонные летописные богатства Имладриса. Это занятие так увлекло его, что он пропускал мимо ушей звон гонга, собиравшего всех к столу на обед и ужин. Спустя часа три после общей трапезы Линдир с невидящими глазами добирался до обеденной залы, брал пару попавшихся тарелок с едой и такой же сомнамбулической походкой возвращался обратно. Со временем в разных углах библиотеки скопилась куча грязных чашек и плошек, о которые эльф запинался. Кухонная прислуга приходила их собирать, перемазываясь в пыли и ворча, что им скоро Владыке подавать не с чего будет, не говоря уж об остальных домочадцах. Словом, поведение Линдира вызывало недоумение даже у эльфов, коим музыка слаще хлеба, как метко заметит впоследствии один хоббит. Душным июльским вечером Лорд Элронд привычно расположился в Каминной зале, желая расслабиться под сладкозвучные мелодии и голоса певцов. Музыканты старались на все лады, но пальцы Владыки выбивали несмолкаемую нервную дробь по резным подлокотникам кресла. Наконец, жестом оборвав очередную песню на едва взятом аккорде, он осведомился: – Где Линдир? Я не слышу его с минувшей зимы… и не вижу. Куда он запропастился? – Он говорит, что больше не может сочинять, Владыка, - с плохо скрываемым пренебрежением в голосе ответил прерванный певец. – И сутками пропадает в библиотеке, лелея тщетные надежды снискать расположение муз вновь. Элронд нахмурился. – А ну-ка приведите его сюда! – резко велел он. «Только этого мне не хватало – лишиться лучшего менестреля, когда моё сердце не покидает тоска по Келебриан… И, кажется, мрак снова сгущается, а значит, совсем скоро нас ждут новые испытания, быть может, более тяжкие, чем прежние…» - подумалось Элронду. Линдир робко вошёл в зал и склонился перед Владыкой. – Приветствую тебя, Линдир! – звучный голос полуэльфа мягко обвил менестреля. – Отчего ты перестал волновать наши души своими чудесными песнями? – Я… Владыка Элронд, я… – лицо менестреля залила краска, пальцы принялись нервно теребить рукава тёмно-синего одеяния. – Ведь я обещал сложить для Вас песню – и сейчас как раз работаю над ней. – Что, над одной песней целых полгода? – брови Элронда приподнялись, а среди собравшихся пробежали лёгкие смешки. – Да, – с вызовом ответил Линдир, краснея ещё больше. – Но она должна быть особенной, не похожей ни на что, слышанное Вами ранее, – и он снова поклонился Владыке. Тот снова забарабанил пальцами по креслу, но теперь медленнее и задумчивее. – Ты заставляешь меня желать пришпорить коней времени, подобно смертным, – протянул полуэльф, не сводя взгляда со своего лучшего менестреля, сейчас напоминавшего взъерошенного воробья. – Что ж, Линдир, я не потревожу тебя ещё два месяца. Но после не надейся, что отделаешься одной песней, хотя бы и новой, – отвернувшись от Линдира, он дал знак музыкантам продолжать и, казалось, поплыл в волнах музыки, прикрыв веки. Но это было не так. Получив недвусмысленное «добро» от Владыки, Линдир, кажется, забыл дорогу даже в собственную опочивальню, хотя надвигалась ночь. Его прервали как раз на самом интересном месте. И потому, вернувшись из Каминного зала, он затеплил три толстые свечи в гнутом подсвечнике и углубился в чтение. В свитке речь шла о Последнем Союзе эльфов и людей, когда был повержен Саурон и разбита Тёмная рать. Конечно, Линдир, хоть и родился позже, не раз слышал эту историю - и сам сложил о ней не одну балладу. Но неизвестный автор пересказывал события столь увлекательным слогом – и с такой проникновенной горечью, что менестрелю невольно почудилось, будто он впервые узнаёт о падении Гортхаура. …Гил-Гэлад, в разрубленных пополам доспехах, залитых кровью, сваливается на руки своему знаменосцу. Лицо Элронда искажается невыносимой мукой, рот раскрывается в беззвучном, немом – самом страшном – крике. …Суровый Исилдур яростно размахивает легендарным мечом, тесня Саурона к скале и как будто не замечая, что клинок лишь вышибает искры, отскакивая от наглухо закрытых доспехов Тёмного Властелина. …Элендил с пылающим Нарсилем пробивается сквозь ряды орков, как нож сквозь каравай хлеба. Он знает, что рыба гниёт с головы, и очень хочет обезглавить эту тухлую рыбу орочьей орды, а потому целеустремлённо пробирается туда, где наслаждается происходящим Саурон. …А Кирдан Корабел, не вынимая висевший на поясе меч, стоит немного в отдалении и что-то шепчет, подняв руки на уровне груди. Белы его одежды, и алый, нестерпимо яркий свет испускает Нарья у него на пальце. Однако Саурон по-прежнему возвышается тёмной горой на фоне Горы, и никому не смешно от этого каламбура. …Элронд, бережно опустив короля и друга на землю, с безумным взглядом бросается к месту поединка Саурона с Исилдуром. Ему нужна минута, чтобы достичь их, всего лишь минута!.. С противоположной стороны, отшвырнув голову предпоследнего на левом фланге орка, подтягивается Элендил. Время замедлилось, как бывает порой в бешеном горниле боя. Элронд почти добежал, Элендил отбросил голову последнего орка далеко в кусты… И в этот миг Исилдур, повинуясь внезапному озарению, отрубил палец Саурону со вспыхнувшим на нём золотым ободком. Нечеловеческий, выкручивающий душу крик разнёсся над полем. Тёмный Властелин пошатнулся, дёрнулся и начал распадаться на глазах у двух армий. Длящаяся вечность минута агонии – вновь минута! – и только чёрный плащ, прошуршав, упал к ногам Исилдура. Не веря своим глазам, тот потянулся к сверкающему ярче солнца золотому ободку. А Кирдан, за всю битву так и не вынувший клинка из ножен, наклонился снять с застывшей руки Гил-Гэлада другой ободок, со вставленным синим сапфиром. Выпустив из рук свиток, Линдир с закрытыми глазами пытается удержать картину, нарисованную щедрым воображением. Саурон, избавившись от Гил-Гэлада, бьётся с Исилдуром. Кирдан шлёт на него потоки эльфийской магии, а с двух сторон бегут Элронд и Элендил… Резко и широко распахнув глаза, Линдир почувствовал, что по спине пробежали холодные мурашки. Это получается – не догадайся Исилдур отрубить палец с Кольцом – они бы напали на Саурона вчетвером?! Одновременно?.. Благородные воители, лучшие сыны своих народов, возвеличенные в песнях, на которых выросло не одно поколение эльфов – что уж говорить о людях… Вчетвером на одного, как разбойники в тёмной чаще, не ведающие чести и достоинства… Во рту стало горько. Рука, лежавшая поверх стопки книг, безвольно съехала вниз, гулко ударившись об изогнутую ножку стола. Певец не заметил, как заныли ушибленные пальцы, хотя обычно берёг руки. Поднявшись, Линдир нервно заходил туда-сюда по книжному хранилищу. Эту привычку эльф давно и безнадёжно перенял от своего Владыки. Но если Элронд ходил медленно и неспешно, обдумывая что-нибудь, то Линдир двигался всегда порывисто, будто не веря, что начатое движение – тела или мысли – будет закончено. Менестрель вспоминал известные ему песни о поединке на горе Ородруин – и те, что слышал когда-то, и те, что сложил сам – и недоумевал, отчего это ему раньше не бросалась в глаза столь очевидная вещь. Так или иначе, но все баллады говорили прямо о четырёх воителях, не побоявшихся сразиться с Сауроном, и не ввязавшемся в бой Хранителе. Но не будь силы эльфийских Колец – удалось бы так легко развеять Саурона пеплом по ветру?.. Итого – пять. Три эльфа и два человека на одного Тёмного Властелина. О величайшем поединке говорится прямым текстом: ничего стыдливо не замалчивается – и не приукрашивается. Поединок. Битва один на один. Пять – на одного… Эру, что за туман застил нам глаза и уши? Если столько веков мы восхваляем и восхищаемся совершенно разбойничьим поступком – и называем это славным подвигом?.. * * * Сады оделись в прозрачные золотые листья, кое-где разбавлявшиеся алыми и рыжими сполохами. Утро двадцать третьего сентября выдалось свежим и хрустальным, как застрявшие в паутине капли холодной росы… Казалось, сам Имладрис старается принарядиться, чтобы радовать взор своего Владыки в знаменательный для него день. Последние приготовления. Роскошь пира. Нескончаемые здравицы и поздравления. Непрерывно звучащая музыка – но не лучшей в Имладрисе струны. Накануне Линдир настойчиво просил разрешения спеть под конец праздника, а не с самого начала. Он так просительно смотрел в серые глаза своего повелителя, вновь напоминая тому попавшего в грозу воробья, что Элронд махнул рукой и уступил очередной прихоти менестреля. А чудной эльф, вместо того чтобы обрадоваться, снова его удивил: взяв его ладонь в свои, крепко стиснул и на мгновение прижался к ней щекой. «Странный какой-то Линдир стал, – озабоченно подумал Лорд Элронд, глядя вслед поспешно удалявшемуся певцу. – Надо бы поговорить с ним…» Но тут на Владыку насела шумная толпа с кучей вопросов по поводу завтрашнего праздника, и он решил отложить разговор до более спокойного времени. Линдир, скромно притулившись с краю стола, откуда почему-то как по волшебству лучшие яства быстро отодвинулись, не сводил глаз со своего Владыки. Раскрасневшийся, с блеском в глазах, Элронд то и дело улыбался. Смеялся же он сегодня так открыто и искренне, будто вознамерился опровергнуть свой возраст. Нечасто доводилось его таким видеть за последние три сотни лет… Сердце менестреля сжималось тем сильнее, чем беспечнее улыбался Владыка. Невыносимо видеть своего повелителя счастливым, зная, как это редко – и как исказится его лицо от последнего «подарка»… Хотя его ведь не в чем винить, совершенно не в чем: он кинулся мстить за потерянного Короля – и друга… О, как понимал Линдир это чувство!.. Он бы и сам, не раздумывая, также поступил, будь Элронд на месте Гил-Гэ… Эльф оборвал мысль на подступе, сжав побелевшими пальцами верную арфу. Из песни слова не выкинуть. Из истории – тоже. Менестрелю весёлый праздник казался пыткой, и одновременно хотелось, чтобы он никогда не кончался. Наглядеться, надышаться атмосферой родного Дома в последний раз. Наверняка ведь – в последний… Эльф вздрогнул: Элронд хлопнул в ладоши, призывая к тишине. И когда она установилась, возвестил, уже не скрывая радости в голосе: – А теперь я прошу Линдира уважить мой юбилей и исполнить наконец новую песню. – И поудобнее устроился на троне, предвкушая полёт души вслед за пальцами и негромким голосом менестреля. Линдир вышел на середину зала – почудилось, что на обледенелую и хорошо простреливаемую равнину. Взглянув на по-детски ожидающее чуда лицо Владыки, певец ударил по струнам, как по живым змеям - наотмашь. Сразу же удивила музыка. Отступив от привычного эльфийского стиля, Линдир брал лишь самые простые аккорды. Мелодия стушевалась, спряталась за сперва дрожащий, но стремительно наливающийся силой голос менестреля. Слова же шли поначалу вполне невинные: о прекрасном короле прошлого и ныне здравствующем его бывшем знаменосце, виновнике торжества; о королях людей, тогда отважных и великих… На строчках о Кирдане зал было совсем расслабился – настолько по-эльфийски нежно и в то же время грозно пел Линдир. Но вот он дошёл до того, как «…бился против всех один проклятый Чёрный Властелин. Бой впятером на одного стал поединком для него. Он знал, что безнадёжен бой – зачем же спорил он с судьбой?..» Строчки по-прежнему легко ложились на эльфийские души… но речь-то шла о Сауроне! Или слушатели что-то пропустили, отвлеклись? Нет – «Что ж вихрем он не улетел? Он не сумел – иль не хотел. И вот, распятый на мечах…» После слов о Кольце Линдир вновь резко ударил по струнам и, набрав воздуха, как для прыжка под воду, продолжил, разрушая последние иллюзии внимавших ему эльфов: «Но полно говорить о нём! Он был врагом и сдох – врагом. Мы лучше славу воздадим героям, что сразились с ним». Мелодии почти не было слышно. Только тонкий, натянутый сильнее любимых струн голос Линдира. «Тем рыцарям, что впятером с одним расправились Врагом». Окончив, менестрель не поклонился, как обычно. Лишь устало опустил арфу к ногам. Ирония дошла не до всех, и в наступившей оглушительной тишине кто-то одобрительно произнёс: – Правильно, хватит про Врага, давай про героев. Про рыцарей! – и хлопнул по столу опустевшей чаркой. Для менее пьяных и более сообразительных домочадцев Последнего Приюта это прозвучало сигналом: эльфы закричали, загомонили, обвиняя певца и призывая на его голову всевозможные кары. Резко побледневший Элронд стремительно поднялся с трона. Линдир всё смотрел на него, не отводя взгляда. Остановившись от лучшего своего певца в шаге, Владыка прошипел: – Мальчишка… Что ты знаешь о… – боль в серых глазах спряталась за бешенством: – Новая песня, значит! Подарок, значит! Получай награду!.. – тяжёлая ладонь впечаталась в открытое лицо менестреля. На покрасневшей щеке выступили две капли крови от кованых узоров Вилья. – Мой Лорд! – закричал Линдир, пошатнувшись, – я люблю Вас, боготворю, я с радостью отдам жизнь за Вас! Но нельзя, слышите – нельзя называть жабу соловьём. Это не благородный поединок, не честное сражение, а разбойничья свалка! Кто-то же должен был это сказать! Ведь баллады складывают – и внимают с распахнутыми сердцами… и учат им детей… и так уже много лет… Элронд невидяще смотрел на него, а потом тихо, но отчётливо произнёс: – Убирайся. Если я разбойник, уходи из моего Дома. – Лорд направился к выходу, на пороге обернулся и крикнул: – Живо! У тебя час на сборы! – и скрылся. Подхватив арфу, Линдир прижал её к груди и пошёл к противоположной двери. Эльфы расступались на его пути, как будто по проходу вели пленного орка. Спустя полчаса двор Имладриса пересекал по-дорожному одетый эльф. Остановившись, он коснулся ладонью росшего рядом дерева, вдыхая его аромат на прощание. – Не трогай мои деревья, – раздался негромкий голос. Владыка Ривенделла стоял, скрестив на груди руки, и смотрел на опального менестреля. В его лице уже не было ярости, лишь бесконечная усталость. – Мой Лорд, – с тоской произнёс певец, – простите меня… если сможете. Хотя бы когда-нибудь. Я ведь не мог иначе… Элронд со вздохом привалился к тому же дереву. – Я – смогу. А вот они не смогут точно, – указал он на светившиеся в наползающей ночи окна Дома. – И потому я вынужден прогонять из Последнего Приюта свою последнюю отраду. – «Не мог иначе!» – зло передразнил он, не дождавшись ответа. – Проклятье, Линдир, далась тебе эта Морготова справедливость!.. – последние слова Владыка почти простонал. Менестрель склонил голову набок, запоминая очертания утонувшего в сумраке сада, чтобы унести его с собой. Оглянувшись на распахнутые двери Домашнего Приюта, спокойно ответил: – Я певец, Владыка Элронд. Если я перестану следовать зову сердца и справедливости, я перестану им быть. Линдир поклонился в последний раз своему Владыке и развернулся было уходить, как тот промолвил: – Одно тебе удалось точно: это самая необычная из твоих песен. Да и… из всех, что мне довелось слышать. Менестрель слегка улыбнулся. Не зная, что сказать на прощание, он просто взял ударившую его ладонь в свои и на мгновение прижался к ней губами. Элронд провожал взглядом невысокую фигуру, пока та не скрылась в надвигавшейся ночи. Пора было утихомирить подданных – и отныне учиться управляться с собственным сердцем без менестреля, самостоятельно. Элронд не верил, что второе ему удастся.