Дело жизни и смерти

Они были знакомы с детства. Впрочем, в Каро все знали друг друга по именам. Кто что любит, кто где живет — ничто не оставалось тайной для соседских кошек. За редкими исключениями. С детства худой и болезненный, Наки всегда привлекал со стороны сверстников внимания больше, чем следовало. Нередко его пытались побить или отобрать что-нибудь, например, еду, которую он приносил матери. Мама Наки болела еще до распространения Шикку. Она родила Наки прежде времени, может, потому он был меньше сверстников и часто болел. Первые несколько лет мама ухаживала за ним, потом слегла сама. Наки очень переживал за нее и пытался помогать, чем мог, пока отец пропадал на охоте. Иногда на помощь к ним приходила молодая кошка, которая жила на окраине Каро. У нее был сын чуть младше Наки, — Наки однажды его видел. В присутствии посторонних так и не представившийся котенок смущался, прячась за мать. Наки знал, что он не всегда такой. Однажды он видел, как они с матерью играли на поляне — ничего похожего на замкнутость, воплощенное счастье. В деревне эту кошку, мать-одиночку, не любили. Наки не понимал, почему — и точно так же не мог понять, почему сверстники все время на него нападают. Особенно свирепствовал темно-серый Шин — он Наки терпеть не мог. Но гораздо сильнее Наки удивился, когда его впервые защитил другой кот. Тогда Шину и его компании в очередной раз удалось припереть Наки к стенке. Выбив у него из руки целебные коренья, Шин не замедлил их растоптать. Для него они не представляли никакой ценности — Шин гордился своим отменным здоровьем и воспринимал дарованное ему свыше едва ли не как собственное достижение. С точки зрения Шина, Наки и его мать были ущербны, о чем он не замедлил сообщить. — Лучше бы вам сдохнуть и не мешать жить другим, — сказал Шин, и дети из компании поддержали его нестройными смешками. Они чувствовали слабость, как хищники чуют запах крови подранка. А Наки и правда был слаб. Он не знал, хватило бы у него сил бороться за жизнь, если бы не мама. Он не мог ее оставить. Папа не сможет за ней ухаживать, у него не хватает терпения. Он говорит почти так же, как Шин, он винит ее в том… Наки сам не понял, что произошло. Можно подумать, он бы когда-то осмелился броситься на Шина. Он ведь знал разницу в их силе, и ему, по сути, было все равно, что Шин скажет или сделает. Избивать его Шин не стал бы — не хотел «пачкаться». Наки слышал это от Шина не раз и не два, и постепенно начинал подозревать — Шин попросту боится. Отец Наки был известен своим крутым нравом. Что бы он ни думал по поводу болезненности своих жены и сына, какими бы словами их ни награждал, вздумай кто обидеть кого-то из них — костей бы не собрал. Другое дело, что жалоб отец Наки не терпел. Но откуда Шину об этом знать? А так и жаловаться не на что. Синяков нет — что еще можно предъявить в качестве доказательства? В Каро не поощрялись разборки без всяких на то причин. На этот раз какая-то часть Наки сочла, что причина есть. Шин отшатнулся, прижимая пальцы к щеке. Сквозь них просачивалась кровь — Наки ударил всей пятерней, выпустив когти. Смешки в компании стали громче. На этот раз смеялись над самим Шином. Страшно побледнев, Шин обернулся. Под его взглядом смех стих, как по волшебству; Шин повернулся к Наки, который, еще не в силах поверить в то, что совершил, отпрянул к стене. Губы Шина сжались в тонкую линию, а потом он сказал: — Тебе конец. Это была не угроза — констатация факта. Да, Шин был трусом; трус всегда боится того, что кажется более реальным. Наверняка опозориться перед своими прямо сейчас — или получить взбучку от отца Наки в неопределенном будущем? Не стоило и говорить, что казалось Шину более страшным. — Не трогай его. Шин даже не успел замахнуться, когда послышался этот голос. — Вы на моей территории. Шин повернулся в сторону голоса, и то же самое сделал Наки. Заступившийся за него подросток казался ровесником Шина, может, чуть старше. А еще он излучал удивительную уверенность — качество, редко встречающееся в Каро, особенно в эти неспокойные времена. — Убирайтесь, — с этими словами незнакомец потянулся к оружию. У него действительно было оружие, несмотря на юный возраст — длинный клинок в ножнах у пояса. — Как скажешь, Кейджу, — буркнул Шин. Сверкнул глазами в сторону Наки: — С тобой позже разберемся. — Идите, не задерживайтесь, — Кейджу, как назвал его Шин, сказал это спокойно, без намека на злобу, но компания предпочла прислушаться к его словам. Наки стоял, не в силах шелохнуться, потрясенный случившимся, и только стена за спиной служила ему опорой. С когтей правой руки капала кровь Шина. Он впервые кого-то ударил. — Эй, — пока Наки пребывал в оцепенении, Кейджу успел подойти к нему вплотную. — Эй, ты как? Наки затравленно кивнул. По правде говоря, он был еще большим трусом, чем Шин. Он боялся гораздо большего количества вещей — что слишком долго не будет дождя и начнется засуха, что папа однажды не вернется с охоты, что ночью все монстры выйдут из леса и нападут на Каро, а больше всего — что мама умрет. Наки боялся так часто, что, в конечном итоге, привык к этому. Страх перед Шином был не нов. Застарелый, как незаживающая рана, в настоящий момент этот страх почти достиг апогея — и практически изжил себя. Страх перед Кейджу оказался новым и пробирал до дрожи. К этому нельзя было привыкнуть. Наки прекрасно понимал: Кейджу сильнее Шина, ведь недаром тот отступил. Признал право Кейджу на «территорию» и встреченного на этой территории «больного» звереныша. — Твое? — Кейджу легко присел, поднял из пыли коренья. Растоптанные, они уже никуда не годились. — У тебя кто-то болеет? В Каро все и всё друг о друге знали; Кейджу не мог быть исключением. Издевается, понял Наки. На языке появился явственный привкус горечи. И этот тоже. Все они. — Эй, погоди, — Кейджу перевел взгляд на Наки, и его глаза расширились в неподдельном удивлении. — Что ты де… Несколько капель чужой крови упали на землю, когда Наки сорвался с места. Он сам не понимал, что происходит; страх, больший, чем когда-либо, жег изнутри, требовал действовать и подороже продать свою жизнь. Сбить поднимающегося Кейджу с ног оказалось неожиданно легко. Нанести удар было куда проще, и еще один, и еще; Наки не видел, куда бьет. Прижав уши к голове и распушив хвост, он даже не пытался думать. Мысли потерялись в красном тумане: бить, снова и снова, со всей злостью, а потом убежать, и как можно быстрее. Этот противник слишком силен, его не убить с первого раза. Следует подкараулить, а потом… Наки сердито зашипел, когда осторожная, но неумолимая сила крепко сжала его запястья. Он больше не мог бить. По-прежнему спокойный взгляд серо-зеленых глаз резко контрастировал с окровавленным лицом. Наки растерянно приоткрыл рот, показывая клыки, и попытался вырваться. Это было не то, чего он ожидал. Он больше не хотел здесь оставаться. Все было неправильно, он поддался страху и совершил непоправимую ошибку, сбежать, быстрее, быстрее… Наки даже не почувствовал удара. Боль обрушилась на него внезапно; задыхаясь, он повалился на Кейджу и вместо очередного удара ощутил бережное объятие. Это чувство переплелось с болью, опасное сочетание. На миг Наки показалось, что Кейджу мог бы понять. Вонзая клыки в чужую плоть, поглощая ее; милосердный убийца. Кейджу мог понять, поэтому Наки закрыл глаза и позволил сознанию медленно погаснуть. Он доверился этому коту, предоставляя ему возможность решать, достоин ли он, Наки, того, чтобы жить. …Сон был страшным. Подскочив на кровати и чувствуя, что мокрая от пота рубашка прилипла к телу, Наки понял: он уже не помнит этот сон. Возможно, к лучшему. — Проснулся? — послышался откуда-то слева невозмутимый голос. Наки резко обернулся, только сейчас понимая, что находится отнюдь не у себя дома. — У тебя был жар. Комнату освещал только слабый свет, проникающий в окно. Похоже, был уже вечер. Вечер! Наки подскочил во второй раз. Он ушел рано утром и обещал маме, что скоро вернется. Должно быть, она волнуется. Говоривший с ним кот выступил из полумрака. Лучи клонившейся к закату Явной луны осветили его лицо, выглядевшее не лучшим образом. Так, будто его обладатель недавно побывал в драке. — Кейджу, — пробормотал Наки, вспомнив, как зовут этого кота. Потом он вспомнил и все остальное — и отпрянул, пытаясь забиться в угол. Где он? Это дом Кейджу? Кейджу принес его сюда? Но зачем? — Не бойся, — Кейджу подошел ближе. От него исходило почти физически ощутимое спокойствие, и Наки пришлось в который раз напомнить себе: этот кот — его враг. — Я тебя не знаю, — слова вырвались сами собой. — Я никогда раньше о тебе не слышал. — Мы переехали в Каро не очень давно, — отозвался Кейджу. — Я и моя семья. Это многое объясняло. То, почему раньше Шин и его компания безнаказанно притесняли Наки на том же месте, что и сегодня; то, почему у Кейджу был клинок, который в Каро такие молодые коты не носили; и, самое, главное, причину того, почему Кейджу ничего не знал о Наки и его болезни. Впрочем, большинство жителей деревни едва ли интересовала болезнь Наки и его матери. Шин и его компания — не в счет. — …Извини. Кейджу чуть приподнял брови: — За что ты извиняешься? — Я… напал на тебя, — Наки ненавидел, как звучит его голос. Слишком слабый и тонкий, почти девчачий. — Думал, ты с ними… Извини. Кейджу не ответил. Только вдруг оказался совсем рядом; Наки прижал уши и зажмурился, ожидая удара. Прикосновение ко лбу заставило его вздрогнуть. — Жар спал, — сосредоточенно сказал Кейджу. У него была теплая рука. Ее прикосновение оказалось неожиданно приятным. Наки поймал себя на том, что вот-вот заурчит, и встряхнул головой. Он не имел права расслабляться. В конце концов, Кейджу тоже ударил его, но не стал извиняться. Так, будто бить друг друга было в порядке вещей. Так, будто Наки был таким же, как он, высоким, сильным и с клинком у пояса. Равным. Кейджу убрал руку и отошел к окну. Замер около него, будто заметил что-то чрезвычайно интересное. Чувствуя себя неловко, Наки торопливо подхватил свою обувь. Пора было уходить. Голос Кейджу остановил его у порога: — Ты забыл. Он не смотрел на Наки, просто указывал рукой на небольшой столик справа от двери. Взглянув в этом направлении, Наки обомлел. На столешнице лежали совершенно целые целебные коренья. * * * Возможно, тем случаем общение Наки и Кейджу ограничилось бы, но произошло непредвиденное. Когда Наки в тот день вернулся домой, едва передвигая ноги после пережитого потрясения, мама встретила его неожиданной улыбкой: — Вы хорошо поиграли? Наки растерялся, не зная, что ей ответить. Он очень любил свою маму и был просто счастлив видеть ее улыбку, но не мог взять в толк, о чем она говорит. — Ты и этот темно-серый котенок, — уточнила мама, заметив его замешательство. — Новенький. Кейджу, кажется. Он предупредил меня о том, что ты задержишься. Такой вежливый мальчик! Наки моргнул. Ему и в голову не могло прийти, будто Кейджу можно счесть вежливым. — Д-да, хорошо, — выдавил он наконец. — Я принес тебе коренья. Мама покачала головой: — Ты знаешь, что мне они вряд ли помогут. Лучше бы поиграл еще немного. У тебя наконец-то появился друг… — Не говори так, — попросил Наки. — Ты обязательно поправишься! — Да, — мама согласно опустила ресницы и улыбнулась снова, на этот раз — совсем не так, как раньше. Она не верила в то, что поправится. Не верил в это и Наки, и отец, и приходившая к ним кошка с окраины. Мама болела уже не первый год. Поэтому отец так часто терял терпение, поэтому старался бывать дома как можно реже, уходя на опасную охоту. И поэтому сам Наки не мог позволить себе разболеться. Напоив маму приготовленным отваром, Наки вышел из комнаты. Нужно было посмотреть, насколько болезненный синяк остался после удара его «друга». …На следующий день, вернувшись домой (на этот раз он предусмотрительно обошел все потенциально опасные места десятой дорогой), Наки едва не потерял дар речи. Кейджу сидел на краю постели мамы Наки. Просто сидел и смотрел на нее, а она что-то тихо рассказывала, улыбаясь так, как давно уже не улыбалась. Впрочем, вчера Наки видел на ее губах такую же улыбку. Когда она рассказывала о визите Кейджу. Кажется, он хлопнул дверью чуть громче, чем следовало. Мама замолчала, взгляд двух пар глаз обратился к нему. Влажные темные смотрели с легкой тревогой и радостью, а выражение серо-зеленых, мерцающих в полумраке, Наки так и не смог понять. — Кейджу ждал тебя, Наки, — сказала мама, нарушив молчание. — Он сказал, что пришел за тобой. Наки сам не знал, как сумел сдержаться. Пройдя в комнату и положив сегодняшнюю добычу — орехи — на стол, он коротко бросил Кейджу: — На минуту. Тот молча поднялся, слегка кивнул матери Наки. Кошка понимающе улыбнулась: — У детей свои секреты… На улице Наки коршуном налетел на Кейджу, больше не испытывая страха — как всегда, когда дело касалось мамы. — Что ты здесь делаешь?! — За тобой должок, — Кейджу провел пальцами по собственному лицу. Сегодня оно выглядело лишь чуть получше, чем вчера. Во всяком случае, царапины не загноились. — Мы квиты, — отрезал Наки. Голос позорно срывался. — Я не просил помогать мне с Шином. И бить меня не просил. И тащить к себе тоже. — Ты взял целебные коренья. — Глаза Кейджу сузились. Кажется, он не собирался спорить с остальным. — Теперь ты у меня в долгу. Сделаешь то, что я скажу. — Никогда, — огрызнулся Наки. — Можешь бить меня сколько угодно, но я тебе не подчинюсь. — Вчера ты не был таким смелым. — Кейджу довольно прищурился. Его самоуверенное выражение просто выбешивало. Если минуту назад Наки готов был испытать угрызения совести, сейчас это чувство исчезло без следа. — Если не согласишься, я расскажу твоей матери о твоих стычках с Шином. — Ты не сделаешь этого, — возразил Наки, — ты сам ничего не знаешь. — Знаю. — Кейджу усмехнулся. — Шин все мне рассказал. Ты очень сильный, — для того, кого считают слабейшим подростком Каро, — но недостаточно. Сегодня они приготовили засаду у леса. Ты бы не справился. Наки вздрогнул: — Откуда мне знать, что ты не врешь? — Неважно, вру я или нет, — спокойно объяснил Кейджу, — если я расскажу твоей матери о том, какой опасности ты подвергаешь себя из-за бесполезных для нее кореньев, ей может стать хуже. Проверим? Кейджу сделал шаг к дому, но Наки преградил ему дорогу: — Хорошо. Я сделаю все, что ты скажешь. Кейджу кивнул в такт своим мыслям: — Как с тобой легко. Наки вспыхнул и оскалился. Никому не удавалось разбудить в нем такую искреннюю, неприкрытую ярость. Ни отцу, ни Шину, — Кейджу был первым. — Скажи матери, что будешь вечером, — темно-серый кот отвернулся. — И возвращайся. …— Зачем мы идем в лес? — Наки понял, куда они направляются, еще до того, как Каро осталась позади. Надо сказать, в компании Кейджу путешествовать по деревне было гораздо проще, чем обычно. Куда меньше косых взглядов. — Увидишь, — неопределенно отозвался Кейджу. Он шел чуть впереди. Наки почти бежал, стараясь не отставать, и уже успел запыхаться. А Кейджу, кажется, даже не собирался его ждать. Несколько минут назад они вошли под сень разлапистых деревьев и теперь уходили все дальше и дальше от Каро. «Безопасные» места, где Наки собирал еду и коренья, остались далеко позади. Они углублялись в самую чащу леса. Чем дальше они заходили, тем неуютнее себя чувствовал Наки. Путешествия на такое расстояние были ему в новинку, не говоря о том, что он совершенно выдохся, а у Кейджу даже дыхание не сбилось. Наки никогда не заходил так далеко от дома. В сознании бились и крепли страшные догадки: а что, если Кейджу ведет его так далеко, чтобы потом убить и съесть? Никто не узнает… Маме Кейджу что-нибудь соврет, вон она как ему верит… Или он мог сговориться с Шином, и они нападут на Наки тут все вместе… Чушь. Шин никогда не рискнул бы зайти так глубоко в лес. Кроме того, зачем Кейджу причинять вред Наки? Он и так был сильнее и знал это. Ему не требовалось унижать слабых, как Шину, чтобы доказать собственное превосходство. Впрочем, лелеять чужую слабость он тоже не спешил. В этом Наки успел убедиться. — Тихо, — Кейджу остановился так внезапно, что Наки чуть в него не врезался. — Что… — Наки хотел было что-то сказать, но Кейджу тут же закрыл ему рот ладонью и прижал палец к собственным губам, призывая к молчанию. В кустах что-то зашевелилось. Что-то большое и темное. Оно испускало странные звуки — не то похрюкивание, не то рычание. Кейджу стоял неподвижно. Наки отчаянно хотел убежать, но не мог — взгляд Кейджу пригвождал его к месту. Шуршание сменилось поскрипыванием, а то, в свою очередь, начало постепенно удаляться. Выждав для верности пару минут, Кейджу убрал руку ото рта Наки. — Монстр, — объяснил он так, будто это было самым что ни на есть обыденным делом. — Можно поохотиться, но не сейчас. — Не сей… час? — выдавил Наки. Кейджу окинул его испытующим взглядом: — Когда ты станешь сильнее. Остальная часть путешествия прошла для Наки как во сне. Измотанный физически и морально, он даже не понял, почему Кейджу опустился возле маленького кустика на колени и, вытащив клинок, погрузил его в землю. — Держи, — Наки был поручен мешок, который Кейджу все это время нес с собой. Поклажа оказалась неожиданно легкой, Наки едва не выронил ее и, чувствуя себя совершенно бесполезным, мог только наблюдать, как Кейджу осторожно, чтобы не повредить корни, выкапывает куст из земли. — Что это? — Наки решился спросить об этом, только когда Кейджу взял у него мешок и осторожно устроил там растение. — Я не знаю, — задумчиво отозвался Кейджу, — как оно называется. Моя бабушка называла его «исцели-трава». Но ее в нашей деревне многие считали сумасшедшей. — В Каро? — поинтересовался Наки. Кейджу покачал головой и утер пот со лба, оставив на нем черную полосу. — Зачем тебе эта трава? — Наки сам поражался собственной смелости. Впрочем, «и зачем понадобилось тащить сюда меня?» он не спросил, хотя очень хотелось. В серо-зеленых глазах появился намек на то, что Наки мог бы принять за улыбку: — Она нужна не мне. …— Раз в три дня, — растолковывал Кейджу ближе к Каро. — И не особенно поливай, иначе зачахнет. — Это правда поможет? — в который раз уточнил Наки. Он все еще не мог поверить, что это не розыгрыш. Кейджу повел плечами: — Хуже точно не станет. Но полного выздоровления не жди. Твоя мать тяжело больна. Ее исцелит разве что чудо. Или песня. — Песня? — Странное дело, то, что говорил Кейджу, должно было ранить, но вместо этого его слова приносили Наки облегчение. Его худший страх казался не таким ужасным, когда о нем говорил другой кот. Все — часть жизни, и смерть — тоже. Наки понял это еще в раннем детстве. Он слишком часто был в шаге от смерти и сам давно не боялся ее. А теперь, рядом с Кейджу, не боялся и того, что умрет мама. — Ты же знаешь, — Кейджу на мгновение прикрыл глаза. На его лице промелькнуло мечтательное выражение, — когда санга поют, происходят чудеса. Но это очень редкий дар… Каждый тоуга мечтает найти своего санга. — Ты тоже? — С языка сорвался бессмысленный вопрос. Кейджу, подумав, покачал головой: — Я не люблю драться. На подходе к дому Наки Кейджу сказал: — Не думай, что одного похода в лес достаточно для покрытия твоего долга. Жду тебя завтра здесь же, когда взойдет Явная луна. …На следующий день Кейджу потащил Наки на поляну недалеко от Каро и велел ему напасть на себя. Он повторял этот приказ снова и снова, и Наки пытался, пока совсем не вымотался; ему ни разу не удалось зацепить Кейджу даже кончиком когтя. Еще через день Кейджу вздумал эксплуатировать Наки для прополки грядок. Тогда же Наки познакомился с родителями Кейджу, столь же спокойными и неразговорчивыми, как их сын. Мать Кейджу угостила Наки сладкими куимами и дала еще несколько с собой. …Через месяц Наки и думать забыл о том, что когда-то считал Кейджу своим врагом. Другом, впрочем, Кейджу тоже не стал. У Наки никогда не было друзей, он не знал, на что похожа дружба. Видимо, у Кейджу друзей тоже не было. Его уважали, но в компании не звали. Наверное, потому, что он был в Каро чужим. Кейджу поддерживал Наки там, где Наки совсем не ожидал, но мог проявлять жесткость, даже жестокость, если, по его мнению, Наки этого заслуживал. Подобное двоякое отношение не переставало удивлять Наки. Кейджу раз за разом ставил его в тупик, но при этом делал лучше и сильнее. Наки понял это, когда в один прекрасный день ему удалось достать Кейджу кончиком палки, на которых они дрались — первая победа за несколько лет. Они оба были удивлены, и тогда, в первый раз на памяти Наки, Кейджу засмеялся. Да так заразительно, что не присоединиться было невозможно. …В тот день отца Наки, по обыкновению, не было дома. Он появлялся там все реже, шла молва, будто он нашел себе другую женщину. Раньше это, возможно, стало бы для Наки и его матери настоящим ударом, но теперь, когда к ним, кроме отвергнутой всеми кошки с окраины, приходили Кейджу с родителями, все воспринималось гораздо проще. В последнее время маме Наки стало лучше. Растение, которое Кейджу и Наки когда-то выкопали в лесу, обитало в горшке на подоконнике и не спешило вянуть; его листья изредка использовались для приготовления неожиданно действенных лекарств. Даже слухи о том, что трава в лесу начала резать, не могли никого всерьез встревожить. Все было хорошо. Даже слишком. Наки проснулся посреди ночи. Он не сразу понял, что его разбудило; минутой позже до него дошло. Он не слышал дыхания матери. Дрожащими пальцами разведя огонь, Наки убедился в своей жуткой догадке — мама не дышала. Она умерла. Но как? Почему? Ей же стало намного лучше! Этого не могло случиться, это несправедливо! Сотрясаясь в рыданиях, Наки, будто вернувшись в раннее детство, свернулся в клубок в углу комнаты. Как раньше, когда папа кричал на маму, а он не мог, не хотел слушать… Ночная луна еще не скрылась, когда послышался стук в дверь. Действуя механически, Наки пошел открывать. На пороге стоял Кейджу. Он ничего не сказал. Посмотрел на Наки, заглянул в комнату, а потом крепко сжал запястье друга: — Пойдем. И Наки пошел, не раздумывая. У него больше никого не осталось. Кейджу привел его в свой дом. Сейчас здесь никого не было — родители Кейджу ушли в лес, проверять слухи о растениях, которые режут. — Женщины умирают, — сказал Кейджу, закрыв за ними дверь. Он не стал зажигать огонь — его дом освещал лист, находящий путь. — За эту ночь умерло больше десятка кошек. И столько же заболело. — Забо… — Наки попытался прочистить горло, но вместо этого с ужасом услышал собственные возобновившиеся всхлипы. — Неизвестная болезнь, — Кейджу нахмурился. — Поражает только женщин. Если мы не сможем ее остановить, начнется война. Со смертью женщин уйдет все, на чем стоит Каро. Все… традиции. — Твое растение не помогло, — задавив поднимающийся плач, зло отозвался Наки. — Мама умерла. Шин и остальные… были правы. Она недостойна жить. Я недостоин жить. Ты мне врал. Кейджу покачал головой, но Наки не собирался его слушать. — Думаешь, мне есть дело до того, о чем ты бормочешь?! Твоя трава ее не спасла! Ты обманул меня, ты… Я тебя ненавижу! Почему она умерла?! — Хватит, — жестко сказал Кейджу. Наки сверкнул глазами и оскалился: — Почему я должен тебя слушать?! Ты с самого начала меня обманывал. Хотел посмеяться?! Он знал: то, что он говорит, несправедливо. Он понимал, что пожалеет о своих словах. Он уже жалел, как тогда, давно, когда Кейджу позволил ему избить себя. Но остановиться Наки не мог. — Это ты виноват… ты… заставил меня поверить! — Наки отпрянул от Кейджу. — Я больше не… а… пусти! Кейджу был быстрее и сильнее, чем Наки. Та победа в драке на палках была скорее случайностью. Или игрой в поддавки — теперь Наки был готов заподозрить Кейджу и в этом. — Отпусти! — Наки яростно рванулся, но освободиться не смог. Что, впрочем, не означало, что он не попытался. Молчаливый поединок длился несколько минут, а когда Наки, совершенно обессиленный, открыл рот для очередного «ненавижу», Кейджу поцеловал его. От неожиданности Наки забыл, как дышать. Мысли выбило из головы напрочь; в теле начал разгораться неведомый до сих пор жар. Словно в тумане Наки вспомнил слова матери: «Два раза в год… брачный сезон. Ты сразу поймешь, когда придет твое время…» Теперь мама была мертва, а его целовал кот, которого он был готов назвать своим другом. Нет же, понял Наки после второго поцелуя. Его способность к сопротивлению таяла, как масло на солнце. Кейджу никогда не был его другом. Кейджу нашел его на своей территории и позволил избить себя. Кейджу познакомился с его семьей и познакомил его со своей. Кейджу тренировал его, чтобы сделать сильнее. Кейджу его выбрал. И, хотел Наки того или нет, он тоже выбрал Кейджу — с первого взгляда. Именно этим объяснялся тот пронизывающий, ни на что не похожий страх. Выбор партнера — всегда дело жизни и смерти. Брачный сезон — дело жизни… и смерти… Больше ни о чем не желая думать, Наки позволил себе раствориться в тепле и настойчивости Кейджу, поддаться ему, подчиниться — как подчинялся всегда. …На следующий день все в Каро узнали о Пустоте и Шикку. Через несколько лет выбор жертвенной кошки стал абсолютной необходимостью. Еды в лесу больше не хватало на всех. Родителей Кейджу убила Пустота. Они стали первыми ее жертвами. Отец Наки погиб в сражении с монстром. Чем больше женщин умирало, тем больше потасовок завязывалось в Каро. Анархия, воцарившаяся в деревне, была идеальной средой для таких, как выросший Шин, и совершенно не подходила для Наки. Он совсем ослабел от голода; болезнь, терзавшая его в детстве, вернулась. Кейджу заботился о нем, как умел, и от этого было еще хуже. Наки не чувствовал себя вправе принимать эту заботу. Он прекрасно знал: Кейджу все чаще задумывается о том, чтобы уйти из Каро. После смерти родителей его ничто здесь не держало. Только Наки. Наки понимал, что Кейджу гораздо сильнее, чем он. Кейджу сумел бы выжить вне Каро. Кейджу вообще умел это — выживать. Он, в отличие от Наки, ходил на все жертвоприношения, и приносил потом куски свежего мяса, при виде которых на Наки нападала тошнота. Кейджу готовил их вместе с травами и заставлял его есть практически силой. Если бы не его усилия, Наки давно умер бы с голоду. И у Кейджу были бы развязаны руки. Наки искренне не понимал, почему Кейджу так цепляется за него. Может, он оправдывал этим собственный страх? Ведь уйти из Каро не так-то просто, вне деревни расположен огромный мир, полный разных опасностей… Но нет — Кейджу не знал страха. Наки думал так ровно до тех пор, пока не подсмотрел случайно, с каким выражением лица Кейджу глядит на него. Он думал, что Наки спит. Тогда Наки понял, что Кейджу умеет бояться. Не за себя. За Наки. И этот страх готов был бросить Кейджу, такого сильного и уравновешенного, на колени — возможно, потому, что он, в отличие от самого Наки, не привык бояться. — Почему ты так ко мне привязан? — спросил Наки на следующий день. Кейджу нахмурился. Вопрос наверняка показался ему глупым, но Наки настаивал на ответе, и в конце концов Кейджу ответил: — Я когда-то уже говорил. Каждый тоуга мечтает найти своего санга. — Ты говорил, что не любишь драться, — напомнил Наки. Он плохо помнил тот разговор, но эта фраза осталась в его памяти. — Значит, ты не тоуга. А я, тем более, не санга. — Для меня ты — тот, кто создает чудеса, — сказал Кейджу. В этот день они больше не говорили. …Кейджу, конечно, ошибался. Наки не создавал чудеса. Он их притягивал, и, как правило, чудеса эти были недобрыми. Когда Наки был избран следующей жертвой, он воспринял такое положение вещей на удивление спокойно. Он был недостоин жить и знал об этом. Он не мог понять, почему Кейджу не согласен. Не понимал, почему Кейджу, который все это время голодал, оставляя Наки лучшие куски, отказывается стать первым, кто попробует его плоть на вкус. — Все в деревне страдают, — попытался убедить Наки. — Не только мы. Всем больно. Все умирают от голода. Мы ничего не можем поделать… Я ничего не могу поделать. Я не сумею жить вне Каро. Вне деревни я быстро умру. Он специально выделял это «я», надеясь, что Кейджу поймет. Кейджу не понимал. — Пожалуйста, — голос Наки звучал твердо, как никогда, — исполни мою последнюю просьбу. И не будь нежным — так только хуже. Он протянул Кейджу руку, надеясь, что уж эти-то слова расставят все по своим местам. И ошибся. Кейджу отбросил его руку с неожиданной грубостью. Серо-зеленые глаза гневно вспыхнули: — Ты думаешь, это мне от тебя нужно? Твоя плоть? Твое тело? Думаешь, дело в том, что ты хорош по ночам? Наки вздрогнул. Он не ждал таких слов от всегда спокойного Кейджу. Это было совсем на него не похоже. Это было… оскорбительно. — Думаешь, я запросто смогу тебя кем-то заменить? И вот так, за здорово живешь, уйти из Каро, зная, что позволил тебе умереть? Думаешь, я смогу жить с этим знанием? Да я скорее сдохну от Шикку! Знаешь, почему я полюбил тебя? Наки молчал. Последние слова Кейджу стали для него ножом, вонзенным в сердце. Они жили вместе уже несколько лет, с тех пор, как умерла мать Наки. Но ни разу за все это время Кейджу не говорил ничего подобного. А Наки и не ждал от него громких слов. — Потому что ты отказывался бросить свою мать! — прорычал Кейджу. — Ты плевать хотел на то, что случится с тобой. Когда много лет назад Шин оскорбил твою мать, ты ударил его! Именно поэтому я за тебя тогда заступился. А теперь ты готов признать, что его слова были правдой. Я всегда равнялся на тебя, на твою силу духа, ведь ты боролся, точно зная, что не победишь! Ты всегда был сильнее меня, а теперь сдаешься?! Наки недоверчиво покачал головой. Этого не могло быть. Кейджу… равнялся на него? — Как ты можешь говорить, что не выживешь вне Каро?! — продолжал Кейджу. — Ты — и не выживешь? Ты пережил столько, сколько обычным рибика даже не снилось. Ты боролся с болезнью всю свою жизнь. Со своей, чужой, опять со своей… Ты сильнее, чем думаешь. — Но, Кейджу, — возразил Наки, — мы не можем быть настолько эгоистичными. В твоих словах есть правда, но другие… — Плевать я хотел на других, — глаза Кейджу яростно сверкнули. — Если твоя жизнь для них ничего не значит, чем им поможет твоя смерть? Они сожрут тебя и тут же забудут. В этом мире ты нужен только себе. И еще мне. А им не будет лучше, если ты умрешь. Тот же Шин — он набьет твоим мясом желудок, а назавтра проголодается снова. Ты просил не быть нежным с тобой, но сам только и делаешь, что нежничаешь с остальными! Ты не против продлить их агонию, а? Твое самопожертвование не заставит Шикку и Пустоту исчезнуть. Эта земля прогнила насквозь, как и души тех, кто тут живет. Я не собираюсь допускать, чтобы наши души тоже сгнили — вместе с телами. Если ты не пойдешь со мной добровольно, Наки, я заставлю тебя силой. Пусть ты потом меня возненавидишь. Наки и слова не мог сказать. Он впервые видел Кейджу в таком состоянии. Даже воздух вокруг него, казалось, искрил. Именно тогда Наки открыл собственное видение жизни: его, как и все остальное, ему показал Кейджу. Жизнь была борьбой. И победа в этой борьбе зависела отнюдь не от физической силы. Разве нужна сила, чтобы удержаться на тонкой грани между жизнью и смертью, на которой от рождения балансирует любое существо? — Ты предлагал мне руку, — добавил Кейджу, — я возьму ее. И все остальное. Пойдем.