Ночь после заката

      Ритмичный полувсхлип-полувизг кардиоприбора. Ярко-зеленые скачки пульса — каждый до горечи бездушно отражает метания изможденного старческого сердца.       Руки Скотта, крепко сжимавшие вылинявшую простынь, подрагивают. Седые волосы, мягкие, как вата, падают на худое чуть смуглое лицо, изборожденное глубокими морщинами. Во рту Скотта сухо, и он обессилено облизывает потрескавшиеся губы.       Рядом суетится медсестра, меняя пакет капельницы с прозрачной жидкостью. Ее губы, подведенные алой помадой, плотно сжаты, каштановые волосы выбились из аккуратного пучка и теперь обрамляют лицо диковинным темным ореолом.       — Простите, — несмело зовет ее Скотт. Его голос хриплый, тихий и глубокий, изношенный возрастом, будто старая поцарапанная пластинка. Женщина поднимает на Скотта недоумевающий взгляд, удивленная тем, что пациент наконец решился прервать плотную пелену молчания.       — Там должен был прийти мой муж, — переведя дыхание, продолжает Скотт, почти с мольбой глядя на медсестру. — Он... Думаю, ждет в приемной... Пожалуйста, можете позвать его... сюда?..       Брови женщины вопросительно взметываются. Поджимаются пухлые губы. Лицо искажает странная гримаса, совершенно не понятная Скотту, и от этого оно делается еще более длинным и тощим. Скотт смущается; видимо, медсестра неправильно восприняла его слова, раз смотрит так холодно...       — Муж? — нарочито медленно и раздельно проговаривает она, замирая на месте и сжимая в ладонях пустую упаковку из-под лекарства. Медсестра кажется такой растерянной и удивленной, что Скотт невольно чувствует жалость к ней, похожей сейчас на испуганного ребенка.       Но женщина тут же приходит в себя, приосанивается и зло сверкает глазами.       — Нет! — отрезает медсестра холодно и продолжает, не давая враз ослабевшему Скотту вставить хоть слово: — Лежите себе и просто... Отдыхайте. Вам нужен покой... Потом увидитесь со своим... Мужем.       Небрежно закрепив пакет на капельнице, она круто разворачивается и, звонко цокая невысокими каблуками по выложенному плитами полу, покидает комнату.       Скотт пытается окрикнуть ее, остановить медсестру, чтобы она позвала доктора — ведь все, что он хочет сейчас увидеть, — его мужа. Паулю запретили даже войти в палату. Человеку, с которым Скотт счастливо прожил двадцать семь лет.       Но из словно сжатого горла не вырывается ни звука, и Скотту остается лишь беспомощно смотреть, как за медсестрой с негромким скрипом стремительно захлопывается дверь.

***

      Светлые льняные занавески слабо покачиваются от ветра, влетающего в приоткрытую форточку. В окно огнем льется закат, и Скотт, приподнявшись на локтях, смотрит, как играют ярко-рыжие и красные лучи на подоконнике, как бросают они витражные отсветы на пол. Солнце — огненное колесо бога Ра, что обращает облака в темно-алые росчерки, мазки на картине талантливого художника. И некогда пронзительно синее, как глаза Пауля, небо приобретает невиданные багровые и оранжевые оттенки, становясь то нежно-лиловым, то насыщенно-красным.       Слабость медленно разливается по конечностям. Левая сторона тела начинает неметь, и Скотт снова обессилено опускается на кровать, вжимается в подушку и прикрывает глаза. Но перед внутренним взором все еще стоит теплая картина увиденного пейзажа, только немного иная.       В такой же вечер он тогда впервые встретил Пауля, веселого, беззаботного, веснушчатого и словно лучившегося закатом. Ярко-рыжие курчавые волосы, лучезарная улыбка, голубые искристые глаза... Рубаха-парень, полная противоположность серьезного, ответственного, молчаливого Скотта.       Пауль тогда носился по берегу, как вечнозаведенная игрушка, шлепая босыми пятками по накатывающим белым гребням. За его спиной небесным пожаром пестрел закат, расчерченный черными силуэтами чаек. Казалось, будто птицы острыми крыльями заставляют прогретый воздух вихриться и несут его за собой замысловатыми спиралями. Море — синяя бесконечность с платиновыми отблесками. Оно тоже горит.       Скотт тогда рисовал пейзаж, меланхолично водил кисточкой по холсту и небрежно очерчивал образ этого странного парня, который вел себя так раздражающе ребячески и по-детски.       Но, тем не менее, для художника красоты природы вдруг отошли на второй план, и Скотт против собственной воли сконцентрировался на образе нового знакомого...       Воспоминания проносятся перед взором чередой смазанных черно-белых кадров. Большой дом на краю города, который стал уютной и надежной обителью им на долгие годы. Головокружительная карьера Скотта в сфере экономики, а за ней — болезненное падение, стресс, депрессия. Когда у него забрали то, что было так дорого, Пауль был рядом. Пауль всегда был рядом, как огонек непогасимой свечи, которая своими теплом и ровной яркостью освещает ему, Скотту, извилистый жизненный путь.       Улыбнувшись уголком рта, Скотт подоткнул одеяло и сжался, закрыв ладонями лицо. Пауль... как бы сейчас он хотел увидеть его.       Но нельзя. Лишь потому, что они оба мужчины.

***

      Скотт уносится прочь куда-то, бесконечно падает сквозь пелену полудремы. Ненадежное сердце стучит размеренно и гулко, ощущая уколы тысячи невидимых иголок. Во сне Скотт задыхается, конвульсивно вздрагивает, исходит пеной. Простыни, на которых он спит, промокают от пота. Предупреждающе громко пищат блоки кардиосистемы. Скотт не знает этого, но по коридору уже снуют врачи, беспокойные, бледные от усталости. А в приемной на нижнем этаже крепкий высокий старик, что выглядит моложе своих пятидесяти двух, вскакивает на ноги и вскидывает голову. Потолочная лампа освещает лунную гриву седых волос и тонкие черты. Даже тронутое старостью, его лицо все еще остается красивым.       Пауль.       — Что случилось? — он хватает за руку пробегавшую мимо молоденькую медсестру. Она пытается вырваться, но хватка Пауля слишком цепка.       — Сигнал тревоги из двести седьмой, — нехотя лепечет она, едва не плача, и воскликивает: — А теперь пустите! Что же вы!..       Пауль лопатками чувствует тяжелые взгляды охранников, что возвышаются позади, как скалы. Они единственные из всех остаются абсолютно равнодушными к происшествию, и Пауль ощущает гнев вперемешку со странной тяжестью.       А потом его сердце екает. Разрозненные факты внезапно складываются в ужасающую картину. Будто падающий снег, настигнутый колючим ветром, достигает наконец земли.       Руки сами собой сжимаются в кулаки. Сквозь ругань и сбивчивое дыхание пытается прорваться боль, и Пауль не в силах сдержать ее.       Двести седьмая палата... Кардиосистема...       Скотт.

***

      Перед глазами плывут темные пятна. Ресницы дрожат, и время от времени Скотт видит оранжевый свет. "Странно, — отстраненно мыслит он, — разве закат не должен был уже кончиться? Ночь сейчас... Или день?"       Крики и звуки борьбы заполняют уши гротескной какофонией. Среди множества разрозненных голосов Скотт с трудом различает знакомый тембр.       Пауль!       Скотт пытается дернуться, пытается вскочить, пытается хотя бы пошевелиться, но застывшее тело, будто отлитое из воска и запечатленное в камне, не повинуется. До Скотта доносится топот ног, эхом разносящийся по больничному коридору...       Громыхает дверь, кто-то врывается в палату подобно вихрю, тяжело дыша и выкрикивая его имя.       Скотт изо всех сил пытается открыть глаза, но веки словно склеились.       В голове что-то щелкает, как часовой механизм. Шорохи, звучавшие в его ушах, отдаляются и враз совсем исчезают.       Пауль зовет его по имени, держит за ладонь, трясет в надежде достучаться до исчезнувшего сознания. Но Скотт этого уже не слышит.       Из уголка его глаза скользит горячая капля и теряется среди скомканных простыней.       Сердце последний раз глухо бухает и останавливается.