Сестре

      Мы никогда не просыпаемся одновременно. Я подскакиваю и развожу бурную деятельность на первых же тактах будильника; Пушистик не встанет, даже если над ней вострубит сам архангел Гавриил. Она знает об этом не хуже.  — Разбуди меня завтра, — просит накануне. — Только это, не верь, если я говорю, что уже проснулась. Я один раз с мамой совершенно бодрым голосом говорила, а потом легла и проспала всё на свете.  — Не переживай, — утешаю я. — Я не мама, я от тебя не отстану.       Когда я сажусь на кровати, тру глаза, зеваю до боли в челюсти и вслепую тыкаю куда-то в экран телефона, Пушистик ещё спит. Она лежит на боку, затолкнув под себя одеяло, подаренного мной плюшевого миньона и кусок подушки. Сопит грозно. И чему-то улыбается во сне.       Я бреду в ванную комнату, попутно натыкаясь на стулья, двери, углы. Что поделать, по инерции жить мне ещё часов пять, пока совиная моя натура, вынужденная существовать в жестоком жаворонковом мире, наконец проснётся. Пушистика не трогает всё это. У неё есть ещё пятнадцать минут сна. Или двадцать. Или сколько получится.       Пока я чищу зубы, принимаю душ и снова чищу зубы, потому что сонный мой мозг успел позабыть, что я делала минутой раньше, Пушистик перекатывается на спину, раскидывает руки и ноги. В прошлой жизни она была кошкой или водой и привыкла занимать всё предоставленное ей пространство.       Смотрю на своё отражение, мрачно бурчу: «Не знаю я тебя и красить не буду!». Отражение уже неделю никуда не высыпающегося человека ехидно отвечает одними глазами: «А куда ж ты денешься?». Пушистик упинывает одеяло в ноги, сонно и блаженно вздыхает, тонет в подушке.       Я кладу телефон рядом с собой и пытаюсь сразу и позвонить и накраситься. Получается не очень, но я упрямая. Врагу не сдаётся наш гордый Варяг. Гудки тягуче-длинные, как ириска, и в них почти можно увязнуть. Я представляю, как Пушистик хмурится, недовольно вертит носом, дёргает рукой. Она спит и не спит одновременно, цепляется за остатки покоя и ищет телефон.  — Я проснулась, — говорит она совершенно сонным голосом, когда я почти заканчиваю левый глаз.  — Неубедительно, — заверяю её. — Я ещё минут через десять перезвоню.  — А-ага-а, — заразительно зевает Пушистик в трубку и отключается. Наверняка она ложится обратно, сворачивается клубочком, подкладывает руку под щёку и разве что не мурлычет. Почти засыпает снова, тем более, что соседка по комнате ещё не встала, а к фоновому шуму общаги она давно привыкла.       Я звоню ей второй раз, медитируя над гречкой и прикидывая, успеет ли закипеть чайник.  — Ты спишь, — это даже не вопрос, я слишком хорошо её знаю. Она лихорадочно разлепляет глаза, силится сообразить, какой день и сколько сейчас времени, зажимает трубку между плечом и ухом, морщится, зевает.  — Нет, — крайне неправдоподобно бубнит Пушистик, — уже встала, честное слово. Сейчас буду готовить завтрак.  — Ещё звонить? — интересуюсь я, понимая, что чай до работы сегодня опять выпить не успею. Долгое молчание, потом вздох:  — Ну… да.       Ключи, кошелёк, телефон, маска. Рабочий пропуск, зонтик, книжка. Платок на шею, плащ, туфли. За тысячу с лишним километров от меня Пушистик сонно потягивается, улыбается новому дню, выстраивает в голове планы на день. Нашаривает под кроватью тапочки, подхватывает со спинки кровати полотенце. Выбегая из комнаты, щёлкает кнопкой чайника.       Я звоню последний раз, запрыгнув в уже захлопывающиеся двери троллейбуса.  — Я проснулась, — смеётся она в трубку, — спасибо. И с добрым утром!  — С добрым утром!       Пока я буду ехать до работы, дочитывая начатую вчера книгу, она успеет приготовить себе на общажной кухне омлет и тосты, включить ноутбук, позавтракать рефератом вприкуску с бутербродами и чаем. Возможно, шумными сборами разбудит соседку.       Уже несколько лет мы живём по разным городам и видимся намного реже, чем хотелось бы. Но в такие утра я снова возвращаюсь в детства и чувствую, как сквозь километры, пролёгшие между Питером и Курском, тянется ко мне рука сестры.