Сестре

       — Ты не спишь? — Пушистик шепчет почти беззвучно, будто ей неловко и за вопрос этот, и за одеяльный кокон, и за страх. Я вздыхаю про себя.       Кто бы знал, что мелкой третья часть «Гарри Поттера» на ночь противопоказана.       Пушистик сопит, возится на постели, вертится с боку на бок. Прижимает к себе медведя так крепко, что я почти слышу его полузадушенный всхлип.  — Ты спишь?       А в голосе уже звенят слёзы и тоскливая безнадёга. Ещё чуть-чуть — и разведёт сырость. И хочется пнуть её хорошенько, но….       Пушистик маленькая. Пушистику десять. Пушистику пока ещё можно бояться бабаек.       Поворачиваюсь лицом к ней, издаю протяжный и недовольный стон (а пусть не думает, что мне есть дело до её страхов!) и ворчу:  — Чего тебе? Спи!       Пушистик, осознав, что в полной ужасов и чудовищ темноте она не одна, приободряется.  — Там оборотень! — одними губами, на выдохе. Я закатываю глаза.  — Где?       Пушистик дёргает подбородком в направлении шкафа. Шкаф стар, скрипуч и любит побрюзжать о рассохшихся костях-деревяшках и нуждающихся в починке петлях. Он стоит ещё с тех пор, когда бабушка была жива. Двенадцатилетней мне кажется — вечность.       Шкаф ехиден и своенравен: всё делает, будто назло. То блузку украдёт перед школьной линейкой, то скинет с верхней полки на голову пакет колготок. А стоит тебе только зазеваться и расслабиться, норовит распахнуть с леденящим душу поскрипыванием дверцы. И ведь как нарочно подгадывает момент, гад деревянный!       В общем, от шкафа можно ожидать любой подлянки, но оборотень…. Чересчур даже для наглой мебели.  — Ты дура? Он там не поместится, — убеждённо сообщаю Пушистику. — Туда и ты-то с трудом влезаешь.       По упрямому лицу Пушистика видно: она, может, и не влезает, а вот оборотень ещё как. Он же волшебный.  — А вдруг? — вслух бубнит она. Я начинаю злиться. Завтра рано вставать, завтра в школу, мне спать хочется. А у неё страхи, понимаете ли. И просто так не отбрыкаешься. Ну где мой авторитет старшей сестры?! Чтоб сказала, как отрезала. Чтоб любое слово как истина в последней инстанции.       Пушистик смотрит исподлобья, дрожит губами и шмыгает носом. Часть меня рычит и бесится, требует прикрикнуть на мелкую, может даже, подзатыльник отвесить, и пусть до утра сворачивает шею медведю, трясясь заячьим хвостиком. Часть меня…       Я встаю, всем своим видом показывая, что делают одолжение, за которое Пушистик должна быть благодарна мне по гроб жизни. Подхожу к шкафу, распахиваю дверцы, до пояса залезаю туда, вожу руками, раздвигая халаты, платья, рубашки, куртки.  — Здесь никого нет, видишь? Трусиха!  — Да-а, — тянет Пушистик, — может, он просто спрятался. А потом как вылезет!       И вот что с ней делать, такой? Со всеми её кудряшками, тоненькими ручками, мокрыми от слёз глазами? Хрен тебе, а не сон, Света! А ведь в этот раз я ей даже не рассказала ни одной из своих любимых страшных историй. Вот чесслово, не рассказала! Возвращаюсь в кровать и протягиваю Пушистику руку. Хватаю свои пальцами её ладошку, сжимаю крепко-крепко.  — А если вылезет, — обещаю, — то первой он будет жрать меня. Я же больше, мной проще наесться. А ты успеешь сбежать.       Пушистик ёрзает, переплетает свои пальцы с моими. Наши руки висят над пропастью из темноты между кроватями. И не разомкнуть, не расцепить их. Зачем мне только младшая сестра, а? Одни проблемы от неё.       Но Пушистик засыпает, и черты лица её смягчаются, и дыхание выравнивается, и вся она становится какая-то крошечная и беззащитная. Но внутри меня растут тепло, и гордость, и желание погладить её по голове и обнять. Младшая сестра нужна, чтобы старшая могла чувствовать себя взрослой. Сильной. Смелой. Защитницей.       Я невольно улыбаюсь. Тайком, про себя, не доверяя эту улыбку никому. Пушистик не узнает об этом секрете. Не сейчас. Не сегодня. Может быть, никогда. А может быть….       Завтра расскажу ей страшилку. С трупами, расчленёнкой и кладбищами. Чтоб поняла, что оборотень — меньшая из её проблем.