Одинокие Небеса

Дни сменяются ночами, ночи — днями. Всё возвращается на круги своя. Первым свою миссию закончил Туманник. Рокудо Мукуро, или самый странный человек в окружении Тсунаёши, всегда заканчивал свои миссии одним из первых, естественно, не без умысла. Ему, видимо, доставляло удовольствие издеваться над своим Небом и, каждый раз вот так возвращаясь, он болтал, словно попугай, что Савада уже и не имеет на себя прав, а он, хохлатый придурок, как его кличет сам шатен, является хозяином этого чудесного тела. Никто, конечно, не подписывал отказ от собственной крови и плоти. Кареглазый до сих пор шугался разноглазого активнее, чем того же Хибари или Реборна. Ведь Хранитель Тумана всегда вылезал из неожиданных и часто неадекватных мест, а, может, просто появлялся в воздухе, прямо перед носом Тсунаеши. Но именно Рокудо смог различить изменение в характере Тсунаеши. — Тсунаеши-кун, а дай свою руку, — просит Мукуро в один из вечеров. Всё относительно спокойно, лишь Хибари не возвращается с миссии и задерживается на две недели. Не звонит, не предупреждает. Конечно, ведь такая мелкая травоядная шавка, как Савада Тсунаеши, не заслуживает ни единого слова в свой адрес, даже если волнуется за Непокорное Облако. — Зачем? — недоверчиво щурится Тсунаёши. Его жутко нервирует эта странная просьба, и он жутко боится своего Тумана, ведь от него веет опасностью. Мукуро разочаровано выдохнул и, состроив печальные глазки, наигранно заскулил, как побитый зверь. Шатен дернулся и протянул руку, кладя её в чужую, обтянутую черной кожаной перчаткой. Рокудо никогда не снимал перчатки и не показывал кожи на своих руках. Наверное, только его любимому человеку будет суждено дотронуться до этих, скорее всего, шершавых и тонких аристократических пальцев. — Представь на моём месте своего любимого, — зачарованно шепчет Рокудо, опаляя дыханием стремительно краснеющее ушко. — Представь на моем месте Кёю-куна, — ухмыляется он. Савада вздрагивает и распахивает глаза, глядя в другие, разноцветные, которые находятся напротив. Темноволосый лишь накрывает другой рукой эти, без сомнений, красивые очи, цвета расплавленного янтаря. Шатен больше ничего не может увидеть, и картину мира закрывает темное пятно. Адский Туманник лишь дергает на себя ладонь Тсуны и тыльной стороной прижимает к своим обветренным и сухим губам. Дернувшись, шатен открыл рот, но слова застревают в горле, когда он ощущает едва различимое покалывание пальцев рук. — Это помогает успокоиться, — глупо улыбается темноволосый, отстраняясь. Улыбка переходит в ухмылку, и лишь тогда Мукуро убирает вторую руку. — Кёя-кун не ценит твоего внимания. Есть много других, кому твоё внимание будет нужнее, — Рокудо напоследок очерчивает скулу Савады и разворачивается, уходя. Но перед самой дверью он останавливается, и фраза растворяется в воздухе. — Просто раскрой глаза. Выходит.

***

— Что тебе привезти в следующий раз? — улыбается Тсуна, а из головы не выходит сегодняшнее поведение Хранителя Тумана и их разговор. Рокудо никогда не бросал слова на ветер и никогда не тратил попусту своё время. Девчушка сидит на корточках, кормит с рук маленькую певчую птичку чуть поодаль от неё, восседающую на старой, потрепанной временем скамье. У приюта не было денег, чтобы покрасить стены, заштукатурить их, что же говорить о старом и неухоженном садике. Хроме сразу, как только он пришел, повела его сюда. Оказывается, в старой развалившейся беседке было гнездо маленьких птичек с сереньким брюшком. Эта маленькая сиротка любовно гладила каждого и расправляла их крылья, заботливо осматривая. У одного птенчика было перебинтованное крыло. Он был самым маленьким и пушистым, словно миниатюрный комок пуха. Немногим позже Докуро поведала кареглазому, что днями ранее нашла мертвую пташку, птенцы которой жалобно пищали и, видимо, остались совсем одни на попечение судьбы. У темноволосой девчушки взыграло сожаление, и она, ни секунды не думая, зареклась следить за этими неспособными сиротками. Такими же, как она. — А можно эфирное масло? — она продолжала улыбаться, гладя птенцов. — Масло? — непонимающе переспрашивает Тсуна. — Ну, — резко оборачивается она, но продолжает улыбаться, открывая свой глаз, — говорят, что оно вкусно пахнет. Через два дня на шее синеглазки висел кулон в виде пятиконечной звезды, внутрь которого было налито ароматическое масло.

***

От Тсунаеши лишь лениво отмахнулись и даже не стали объяснять причину месячной задержки. Видимо Кёю жутко раздражает то, что шатену в этот раз не хватает привычного: «Гулял». Брюнет — свободный человек, и его не волнует, что некий никчемный человек с именем Савада Тсунаёши, неудачник Тсуна, что-то пытается указывать ему или упрекать в чем-то. Так же думает и сам неудачник. Нет, у Тсуны не заниженная самооценка, просто он воспринимает всё, как оно есть, как бы это все ни было печально. Привык к такому из-за суровых режимов Реборна, который разными словами пытался унизить его. У него не получилось, зато получилось у сероглазого. То, что Облако приведет сегодня на ужин своего «любовника», с которым провел все эти деньки, было ударом под дых. Мощным, отправляющим в нокаут. И если шатен ещё мог на что-то надеяться, когда у его хранителя были относительно беспорядочные половые связи, то сейчас его руки и ноги связали, а глаза принадлежали слепцу. Проглотив ком в горле, он улыбнулся, ведь даже Хибари не должен был заметить, что глаза Тсунаеши постепенно меняют цвет. С каждым всплеском эмоций, с каждым шагом назад. — Хибари, ты выбрал не лучшее время, мне срочно нужно заключить договор с одной влиятельной семьей, она начала поставку оружия другим противостоящим семьям инкогнито, данные на такие же поставки от них уже у меня на руках, — брюнет показательно зевает, прикрывая рот рукой, — но тебе, конечно, неинтересно. Прости, вместо меня сегодня будет Хаято. На самом деле не было такого обстоятельства, что отменяло бы ужин в кругу хранителей, когда они все тут и только вернулись. Живые, невредимые и относительно довольные. Вот только это обстоятельство появилось совсем неожиданно.

***

Савада бы сразу поехал в отель, но что-то нашептывало, что сейчас очень подходящее время для посещения детского дома. В последний раз он посещал его вчера и не думал о новой встрече в ближайшее время, но интуиция для такого мафиози, как Тсуна, — всё. Черная Бугатти ехала по шоссе бесшумно, всё сильнее набирая скорость. Создавалось впечатление, что она и вовсе не ехала, а лишь скользила, не вызывая малейшего трения. Тихий шёпот мотора, песни птиц вдалеке и шумное сердцебиение. Просто потому, что сердце бьется слишком быстро и сильно. Просто потому, что ему подсказывает интуиция. Просто потому, что он осознает, что синеволосая, скорее всего, на грани смерти. И черт возьми, он считает этот день худшим, потому что он, в который раз, прав. С каждым всплеском эмоций, с каждым шагом назад, Савада Тсунаеши исчезает, как личность.