Поле, солнце и дерево.

Тонкие бледные пальцы небрежно теребят высокие ярко-зеленые травинки. Здесь совсем не так, как он ожидал… Карие глаза неловко щурятся под ярким солнцем, дерзкие лучи которого нагло путаются в жестких белокурых волосах. Ты умер, ты бредишь… ты сходишь с ума, – настойчиво твердит голос разума, вновь натыкаясь на огромное яркое солнце, которое нежно ласкает своим теплом бледные щеки мужчины. Пусть ты и сходишь с ума, но вновь живешь, – в ответ шепчет сердце, невольно пропуская несколько ударов. – Опять нежишься под солнцем? – веселый тон резко врывается в сознание мужчины. Зеленые глаза попрежде дерзко, но уже без привычной насмешки внутри, рассматривают умиротворенное бледное лицо Тибальта. – Аааа… Меркуцио, я думал, ты уже избавил меня он своего присутствия, – тонкие бледные губы привычно кривятся в легкой ухмылке. – Еще чего! – возмущенно фыркает молодой мужчина, неловко плюхаясь на землю рядом с Капулетти. – Я никогда не говорил, что люблю кошек? Бархатистый смех легко проносится по бескрайнему полю, обволакивая все на своем пути в теплый счастливый кокон. – Раньше я никогда не слышал, как ты смеешься, – восхищенно выдохнул Меркуцио, рассеянно кусая какую-то травинку. – Ну, уж прости, твоего смеха я наслушался достаточно, – незлобно усмехается светловолосый мужчина, незаметно любуясь большими изумрудными глазами собеседника. Бесконечное зеленое поле, огромное раскидистое дерево, яркое солнце и две мужские фигуры, лени распластавшиеся на мягкой траве… – Тибальт? – М? – Встань! – Не хочу… – Кому сказал, встань! – Не буду… – Наглый кот! – Шут. – Крысолов! – Мальчишка. – Да как ты смеешь? – Я умер, забыл? Мне можно все. – Значит и мне можно! – радостно воскликнул Меркуцио, лукаво приближаясь к ничему не подозревающему мужчине. – Можно что? – устало произнес Тибальт, лениво приоткрыв один глаз… И тут же сразу его закрыл, почувствовав на своих губах нежное прикосновение. – Что…? – Всегда мечтал это сделать! – счастливо засмеялся Меркуцио, опасливо отстраняясь от растерянного мужчины. А солнце все светило, терпеливо охраняя две хрупкие души, разлегшиеся на мягкой траве под старым деревом.