Я всего лишь хотел...

Я всего лишь хотел, чтобы у меня был кто-то, способный провести меня через эту ночь. Он появился в моей жизни поздней ночью. А может, это было уже утро, – я потерял счёт времени, когда мои последние часы остановились, а ночь, как все Оставшиеся знают, не отличима от дня. Нетвёрдой походкой он подошёл к моей Крепости, как я привык её называть, пусть ничего средневекового, кроме карт, оставшихся со времён моей молодости, в этом убежище и не было, и принялся почти яростно стучаться в дверь. Я был удивлён тому, как он вообще её нашёл, но, говорят, у Оставшихся обостряется чутьё: да и как иначе, если в мире происходит такая чертовщина? Я впустил его, пусть и не видел его лица, а это могло закончиться для меня очень плохо, - кто знает, какие болезни он принёс с собой? Но что-то дрогнуло в моём давно остывшем сердце, когда этот упёртый человек, одетый в бывшую когда-то модной, но сейчас уже ободранную и грязную куртку, – я же не путаю? Этот предмет называется «куртка»? – опёрся о стену моей Крепости и принялся греть руки своим дыханием. Мне давно хотелось с кем-то поговорить, а этот парень явно останется у меня надолго. А почему нет? Волшебное слово «припасы» оставит на месте кого угодно, будь он хоть самым отчаянным сорвиголовой. Когда он зашёл, и я впервые взглянул ему в лицо, мне пришла в голову сумасшедшая мысль (а что сейчас в порядке?), что снег полностью выбелил его, лишил его всякого цвета: у него были белоснежные волосы, жемчужная, наверняка когда-то бывшая очень тонкой и нежной кожа, но сейчас же огрубевшая от постоянного холода и пронизывающего до костей ветра. Однако больше всего меня в нём поразили его ресницы – абсолютно белые и такие же пушистые, как у девушек. На них ещё не успели растаять снежинки, а я уже понял, что ты прекрасен. Безумие в глубине твоих красных глаз я заметил позже. Я всего лишь хотел, чтобы у меня был кто-то, способный провести меня через эту ночь. А получил Гилберта, моего полубезумного друга, соратника и, что узналось позже, любовника. Не сказать, что я был недоволен, - скорее даже наоборот – но жизнь явно хотела посмеяться надо мной, подкинув к моей двери страну. Я не сразу вспомнил его, память стала мне отказывать после гибели моих братьев, но это знание ничего мне не дало, кроме горькой усмешки, ведь он был уже совсем не тем, кого я когда-то знал. Когда его холодные пальцы касались моей руки, внутри меня всё замирало. Иногда мне казалось, что долгий путь настолько проморозил его, что выбил из него какое-либо тепло. Даже его дыхание было прохладным, а когда мы соединялись в едином порыве страсти, – или любви, кто знает? – я не ощущал тепла его тела, и если бы не будоражащая кровь близость, меня бы точно бил озноб. Я не знал, сделала ли с ним это та ужасная зима, развернувшая свои владения до самой Африки (почему-то я не могу вспомнить, что это и где, но до сих пор воспринимаю как что-то далёкое и тёплое), или он был таким до катастрофы. Он неправильный, ошибка природы, неверная в самом свом существовании, он уже давно должен был исчезнуть, как исчезли его люди, раствориться в чужих телах. Но он жил. Кто знает, может, это и лишило его человеческого тепла?.. Иногда он выбегал на улицу в одном свитере, позаимствованным у меня одним холодным утром, и принимался бросать снег в стороны и ловить языком тяжёлые снежинки неопределённо-грязного цвета. Я уже устал говорить ему о том, как это опасно и чем грозит, но я никогда не брезговал целовать его после этого, пытаясь вдохнуть в его холодные губы хоть немножко тепла. Я всего лишь хотел, чтобы у меня был кто-то, способный провести меня через эту ночь. Когда мы с ним пили подогретое вино – в нынешнее время и дрянной дешёвой подделке радуются, а я же располагал отличным выбором лучших сортов – и смотрели на интерактивный камин, установленный в гостиной моей Крепости, я и вовсе забывал, что творится за стенами нашего убежища. Но это вошло у меня в привычку – забывать, забывать всё, что я когда-либо знал или желал. Сейчас у меня был только ты, и я хотел оставить тебя в памяти навечно, вновь и вновь создавая воспоминания. А ты помогал мне, подсаживаясь ближе, пронзительно заглядывая мне в глаза и шепча, целуя мои руки: «Прошу, будь тише, не тревожь их…». Я не знал, о ком ты говоришь, но ты так часто повторял эту фразу, что она стала неким нашим девизом, если это слово применимо к странной фразе странного человека. Я верил тебе, вторя твоим тихим словам, и целовал тебя, прижимая покрепче. Я перестал покидать своё убежище уже очень давно и не имел ни малейшего представления о том, что творится сейчас на просторах Всемирья. Как много Оставшихся ещё живы?.. Что породили замёрзшие земли? Так ли сильно заражение радиацией? Ты молчал, и лишь по кошмарам, мучившим твоё воспалённое сознание длинными ночами, – а может, это были утра, кто знает? – я знал, что ты видел и пережил многое. Настолько ужасное, что заставило твой ум помутиться, а глаза заразиться безумным блеском. Но, честно, я был рад этому. Так я не чувствовал себя одиноким в своём собственном безумии. Господи, я всего лишь хотел, чтобы у меня был кто-то, способный провести меня через эту ночь!..