Волк в травяной ловушке

Бескрайние степи... Красиво звучит, но Великие Пустоши более верное название для этого края, в котором правит много поколений один-единственный род, прокаленный сухими ветрами и солнцем, все мужчины которого сами жарче степных суховеев и холоднее ночей Великих Пустошей. Горды воины-кочевники, горяча кровь в их жилах, а все же ни разу не стал ханом кто-то из другого рода. Хотя не сказать, что не пытались. И кошму ханскую силой захватить, и отколоться, создавая новые рода под своей рукой. Да только все напрасно - сильны были мужчины рода Ургамал, да цепко держали свою власть. Да и в хитрости с ханом или его родичами мало кто тягаться мог. И вот, поди ж ты, боги то ли улыбнулись, то ли прогневились, родился у третьей жены хана сын, былинка степная, мать в могилу свел, сам чуть за ней не отправился. Доброе то время было, ни засух лютых, ни войн кровопролитных, взялись выхаживать мальчишку. Искусны лекарки да шаманы степные, а все ж едва выжил ребенок. Потому и нарекли его Нэргуй - безымянный, чтобы смерть его найти не могла, да и кого искать не знала. Покачали головой родители, да согласились, хоть и вера в силу имен давно уже ослабла. Да видимо, не простым ребенком оказался Нэргуй. Или же шаман сил не пожалел, внука хана нарекая да заговаривая. Стоило чуть повзрослеть Нэргую, стала его хворь стороной обходить. Братья сводные, воины, что кони степные быстрые, да что буйволы могучие, с горячкой свалятся, а он хоть босиком по снегу мог бегать - и ничего. Да только не любил Нэргуй по снегу бегать, да и просто бегать не любил. И забавы с копьями да палицами его не увлекали. Сядет, бывало, уставится в небо, да так и просидит часами. Братья коней объезжают, силой молодой, кипучей, меряются, а он в шатре на подушках лежит, да фигурки странные по доске двигает. Только и умений, что из лука стрелять - да и то, благородное оружие чаще все в тех же подушках валялось, чем на плече у Нергуя оказывалось. - Чем тебя увлечь, сын? Что тебе по нраву? Хмурился Чажгарджав-хан, недоволен был. Уже и слухи стали среди воинов ходить, что младший сын хана больше на девицу похож, что станом, что характером. Так хоть и младший - а все ж своя кровь и семя, негоже от нее отрекаться. Не радуют его игры с оружием - пусть учит мудрость предков и старейшин, советником при брате станет. Не лежит душа - лекарь ханский давно ученика ищет. Не дело это, конечно, в лекари-то, но… Всяко надежней, если родич присмотрит. Кровь не водица, глядишь, и сбережет братьев. Согласился Нэргуй, пошел к лекарю в ученики, на братьях стал упражняться. Раны им штопал после охоты неудачной, старался, братья только хохотали: - Иголку не сломай. - Ничего, у меня иглы каленые, турью шкуру пробьют, не то что вашу, - улыбался юноша в ответ. Улыбался, да обиды на старших не таил. Смеются, да решись кто чужой на Нергуя злословить - мигом бы зубов не досчитался. Да и сам Нэргуй умел не только из лука стрелять. Только приставил Чажгарджав-хан к Нергую стражника не стражника, а воина самого славного своего в прошлом. Нелегко на сердце у хана, словно чует оно беду для сына младшего. Силен Шона, доводилось ему и сотни в бой водить, и хана от шальной стрелы спасать. Да не по сердцу Нергую пришелся - обиделся юноша, на такое недоверие со стороны отца. Воина приставленного изводить не стал, все ж не его то вина, но и разговаривать с ним не спешил, делая вид, что не замечает. А Шона имя свое - Волк - оправдывает, рядом кружит, глаз не спускает с парня, спать у полога юрты ложится, тенью за ним следует. Над кем другим не женщины, так молодежь уже зубоскалить бы начала, что стережет он Нергуя, словно ветреную нареченную, да Шона только глянет раз темным глазом, чуть прищуренным от давнего ранения, и тут же пропадает у всех желание языками трепать. Коль решил хан, что сына его не верный пес, а волк степной беречь должен, так тому и быть. Один Нэргуй как колючка степная, ершится да цепляется. - Что я, сам себя не сберегу? - С иглами своими против меча каленого выйдешь? - спокоен Шона, а глаза щурятся насмешливо. Смотрит сверху вниз, как на щенка неразумного. - А вот и выйду, - и злится пуще прежнего. Шона только плечами пожмет, не ввязываясь в спор с юнцом, да и отступит снова в тень, застывая зверем настороженным. Составляет Нэргуй отвары лечебные - Шона рядом, двигает свои фигурки по доске - воин смотрит. С луком на стрельбище заглянет - Шона уже тут, стоит, к столбу прислонившись. - А коли я с девицей ласкаться вздумаю, тоже смотреть будешь?! Шона хохотнет только да снова рядом кружит. Злится сын хана, да против воли отцовской не идет, воина не изводит, кроме как языком ядовитым. Да и то, лень ханичу препираться, да кровь друг другу портить. Вот найдет себе девицу, тогда и отваживать Шону будет - тут даже отец не прогневается, не дело такое на обозрение выставлять. А ни одна из степнячек на него отчего-то и не смотрит, взгляда лишнего не подарит. Не то чтобы Нэргуй так уж стремился невесту себе найти, или хотя бы подругу, но обидно как-то. Опять же, Шона за ним ходить бы перестал, а то смотрит, словно за несмышленышем. А потом еще и спать рядом стал. - Ночи холодные, - только и сказал. - Вот и спал бы у себя в юрте! Подушки на меня не нападут! Шона его только сверху рукой прихлопнул: - Спи. Нэргуй взбрыкнул было, но Шона был выше, шире в плечах и сильнее. А еще занял большую часть подушек! - Волчара своенравный. - Спи. Пригрелся Нэргуй, далеко откатиться не сумел, рядом придремал. Да и так оказалось правда теплее - хоть и занимал Шона подушки, но и грел не хуже очага. А проснулся Нэргуй, глаза открыл, сам чуть не сгорел - лежит на воине, обнимает. Стрелой из юрты вылетел, только рубаху накинул, да лук прихватил - в степи всякое случиться может. Крикнул только, что травы соберет для братьев непутевых. - Это еще кто непутевый! До вечера в степи проплутал, обратно вернуться не посмел. Только вечером разыскал его Шона, подошел со спины, плащ тяжелый меховой на плечи накинул. Ничего не сказал, даже глянул ровно так, как обычно - сверху вниз и чуть прищурившись. Смутился Нэргуй, заалел щеками. И в самом деле ведет себя, как дитя малое. Закутался в плащ, сумку с травами собранными подхватил. Лук на плече поправил. - Зачем? - Ночи холодные, - пожал плечами Шона. И пошел, как обычно, чуть сзади. Метнулась из-под ног тень, подпрыгнул Нэргуй, Шона его за спину задвинул, всмотрелся. Стоит неподалеку суслик перепуганный, лапки дрожат, мордочка дрожит. Усмехнулся воин, да корить Нэргуя не стал - тот и так глаза поднять боится, стискивает пальцы до побелевших костяшек. Словно тот суслик испуганный - того и гляди, рванет обратно в степь. - Домой пора. Вон, уже всех сусликов перепугал, - и тянет его Шона за собой. Нэргуй спорить не стал, выровнял шаг, снова идя чуть впереди. На них в стойбище и внимания не обратили, привыкли уже, что Шона на шаг от ханича не отходит. Мало ли что лекарю понадобиться могло? Вон, даже в свой шатер не пошел, сразу в лекарский. - Принес я травы, - свалил Нэргуй всю охапку. - Пойду к себе. - Куда, негодник? А разобрать, да сушить развесить? Или эти - в настой сразу надо, пока свежие. Ты и так их весь день в сумке таскал! У меня уже глаза не те, чтобы пук твой по былинке разбирать, - старый лекарь немного лукавил, но коль учится ханич у него - пусть сразу привыкает. Подобная небрежность и жизни кому-то стоить может. Занялся Нэргуй травами, перебирает да поет тихонько, разобрал-развесил, настои поставил, отвары навел. Пора уже и в шатер возвращаться, а юноша все медлит. Переставляет склянки с настоями, перебирает мешочки со сборами травяными. Наконец, сам лекарь турнул ханича - темно уже, не видно ничего, а свечи палить, так недолго и сухим травам вспыхнуть. Да и что за нужда бы? Вышел Нэргуй на воздух ночной, сразу рядом Шона возник. И холодна ночь, да щеки у парня горят от жара, как вспомнит объятия утренние… Дошли до шатра в молчании, воин привычно застыл у полога. Словно и не было ничего. Хмурится Нэргуй, нервничает, а что делать - не знает. Наконец, раздул небольшую жаровню, да маленький чайник греть поставить. Окликнул: - Не стой снаружи. Ночи нынче... холодные. Зашел Шона, в усмешке не скалится, взгляда лишнего не позволяет, у постели сел, смотрит, как волк дикий. И Нэргуй тоже не смотрит - возится с ягодным взваром, только изредка глаза скосит, да тут же и отведет. Вот и ягоды уже настоялись, поплыл по шатру пряный запах, а он все не знает, о чем говорить, и надо ли… - Будешь? - качнул ханич пиалой со взваром, глянул вопросительно. Шона кивнул, из рук ханича все принять готовый. Разлил Нэргуй душистый напиток, сел рядом на подушки. Странно и непривычно было сидеть так - а все ж приятно, и сердце чуть частило, словно и впрямь волк дикий к костру вышел, да и лег рядом. Шона все ближе придвигается, уже за плечи обнял. Тепло сыну ханскому, глаза слипаются. Долгий сегодня день был, долгий да волнительный. Только и успел пиалу в сторону убрать, да пробормотать чуть слышно: - Разбудишь на рассвете… надо яльник собрать… - и уснул. Шона его по волосам гладил, да мыслям своим улыбнулся. Не так уж и холодны ночи, первые дни осени только, доводилось воину и на снегу спать, только в плащ завернувшись. Но место это на подушках рядом с Нэргуем не променял бы Шона ни на что. Прижимается парень к нему все тесней, видать, кровь играет. Уж точно не от холода - теплый ханич, даже жаркий, словно огонек свечи в ладонях. И мал, но обжечь может. Льнет, одеяла прочь откинуть норовит. По-хорошему, отодвинуться бы надо, да укрыть Нэргуя, а то и вовсе из шатра уйти… Только сил нет подняться, да отстранить ханича. Руки так и тянутся обнять, да к себе притиснуть - еще сильнее, еще ближе. Парень совсем своих травок надышался, по всему видать. Уже и ласкаться лезет. Закрыл глаза Шона, дыша ровно и размеренно, как в глубоком сне. Хоть и приятно так, что кровь волнуется, но не хотелось бы снова искать Нэргуя по всей степи. С ханича станется и в ночь раздетым выскочить. Приластился да затих, ответа не получив. А Шона полночи глаз не сомкнул, усмиряя тело да мысли. И лишь за несколько часов до рассвета осторожно приобнял Нэргуя за плечи. Тот лишь вздохнул сквозь сон, да чуть плечом шевельнул, мышцы перекатывая. Напрасно считали ханича слабосильным да бестолковым - лук степной натягивать сила немалая нужна. Тонок Нэргуй, да крепок, словно тетива. Пальцы до кости рассечешь и не заметишь. Нэргуй опять прижался, вытянулся как суслик. Шона улыбнулся, вспомнив сегодняшнего зверька, и понемногу сполз в сон. Утром Нергуй глаза открыл, ахнул, себя на воине обнаружив. Да и не поспешил сползти. Шона чуть заметно улыбнулся уголками губ, глянул на ханича: - Рассвет скоро. Вставать пора. Нергуй вскочил тут же, глаза отводит, отвернуться норовит. Усмехнулся Шона, да молчит. Ханич сейчас как зверек дикий, лови его - не поймаешь, а отвернись, так и сам подойдет, любопытствуя. Только плащ Нэргую на плечи набросил, ровно как вчера. Приблизился, косится, боком прижался. Дернись резко - и отпрыгнет, потому и двинулся Шона плавно, медленно, словно перетекая. Вроде и не держит Нэргуя, а и на пядь не отодвинулся. Сидит ханич, помалкивает, косится, прижаться норовит. - Обнял бы хоть. Вздохнул воин, обхватил Нэргуя за плечи. - Да надо ли то тебе, ханич? Кровь молодая бурлит, вот и сумасбродишь… Молчит Нэргуй, ластится. - Ты ж за яльником собирался? - смотрит Шона сурово, а сам уже поглаживает плечи и спину. - Ну так я и собираюсь. Отступил Шона, чуть нахмурился, руки за спину убрал. - Иди сюда. Покачал головой воин: - Солнце встает, роса уж скоро высохнет. Степь ждать не станет, - и вышел, ждать у полога. Коль не прихоть, не отступится Нэргуй, а если прихоть… волк - не собака цепная, ласку выпрашивать не станет. Вышел вскоре ханич, прихватил сумку свою под травы, Шоне кивнул да пошагал в степь. Хмыкнул воин, подхватил лук, у порога оставленный, да следом постелился, бесшумно, словно зверь степной. Траву не примнет, только и виден след, что по росе сбитой. Собирает Нэргуй травы, укладывает в сумку. Все собрал, повернулся, усмешкой одарил. Смотрит Шона спокойно, лишь бровь чуть выгнул - что, ханич, бурлит кровь? Хочется волка за усы подергать? Смеется Нэргуй, взглядом манит. Потемнели глаза воина, шагнул он вперед, словно и впрямь зовом приманенный. Шагнул - да отступил, закружил вокруг, словно добычу выслеживая. Стережет его движения Нэргуй, плечами поводит. Поворачивается следом, смотрит насторожено, да чуть вперед подается, словно тянет его нитью невидимой, нервно губы облизывает. Прянул Шона вперед, ухватил, на траву опрокинул. Замер Нэргуй, вырваться не пытается, только глазами шало поблескивает. Протянул руку неуверенно, чуть щеки коснулся. - Не дразнись, добром прошу, - Шона шепчет. - Ты же первый поманил, - чуть охрипшим голосом отозвался Нэргуй. Забыл тут воин и стыд и честь, в травы степные ханича вмял. А тот вместо того, чтоб испугаться, только навстречу прянул, в волосы темные, чуть сединой тронутые руками зарываясь. Жесткие, словно волчья шерсть. Ласкает его Шона, из рук выпустить не может, пропал волк степной в травяных сетях. А Нэргуй льнет к нему, оплетает, словно веревками, да выгибается так, что мышцы под светлой кожей ходят-перекатываются словно ковыль под ветром. Дарит ему Шона жаркие ласки, смеется горько: - Приручил волка, ханич? - Разве я силки ставил? - улыбнулся Нергуй шало, блеснул глазами. - Меня самого тот волк заворожил, в степь за собой увел… Обнимает его Шона, не стыдится. А сам ханич щеками алеет, что девица, хоть и смел - не скажешь, что впервые любовь познает, а только давно уже Шона за Нэргуем ходит, глаз не сводя, не было у ханича никого. - Пора обратно нам, травы отнести... Да хану повиниться. Вскинулся Нэргуй, глянул встревожено: - Погоди немного еще.. Вдруг отец отослать тебя захочет, - прижался весь, подрагивает ровно птичка. - Не отошлет, я волк дикий, тебе только и покоряюсь. Вздрогнул Нэргуй, заглянул прямо в глаза воину: - Разве ж я достоин? Только и заслуг у меня, что ханич. - Разве ж такое за заслуги дается? - А за что же еще? На меня даже девки не глядят, - невольно пробилась в голосе старая, детская еще обида. Обнял его Шона, прижал к себе. Вздохнул ханич, обнял в ответ, глаза прикрыл. Страшно было к отцу идти, хан и так много поблажек младшему делал. Ну как решит, что хватит Нэргую имя Ургамаличей позорить? Да делать все равно нечего, пришлось являться. Чажгарджав-хан долго на них смотрел, потом Шону плетью поперек груди вытянул, силы не пожалел. Молчит воин, только зубы сжал. - Обидишь сына, не благословлять плетью буду - забью как пса шелудивого. Потом на сына глянул, покачал головой: - Идите уж, и лечить его не смей. А то и тебе кнутом достанется. - Я не так слаб, чтобы жалеть меня, словно девку, крови не видевшую! - выпрямился Нэргуй гордо, сверкнул глазами. - Коль благословляешь, так и меня благослови, отец. Нахмурился хан. Правду Нэргуй говорит, бывало такое, и обоих положено кнутом охаживать. Но где ж на него плеть поднимать, если тонок сын рядом с Шоной, того и гляди - переломится? Но смирил хан сердце, вытянул и сына. До смерти не убьет, а кровь отцовская выдержит. Промолчал Нэргуй, только зажмурился. - Прочь идите оба. Дернулся Шона к Нэргую - поддержать, помочь. Ханич фыркнул только, отстранил его да сам пошел, гордо спину расправив, да кровавую полосу поперек груди не пряча. Злословить станут - так уже привычно, а он своего решения прятать или стыдиться не собирался. - Ну что, хан, собираем свадебный пир? - лекарь пришел, сощурился хитро. - Сработал твой план. Не будет у младшего сына продолжения рода, не пойдет дальше слабая кровь. Нахмурился Чажгарджав, потеребил плеть. - Повременим пока. Шона его теперь из клыков не выпустит, а молодость строптива, рвется наперекор идти. Тебе ли не знать? - И не такое я знаю, хан. Собирай праздник. - Спешишь, Тендзин. Все ж не приблуду какого, сына отдаю. Раньше, чем через месяц рода не соберутся. Засмеялся лекарь, пошел обратно к своим травам. Зря хан хмурится, да бережется. Не разбегутся эти двое уже. На плечах Нэргуя плащ на волчьих мехах красуется, а в травах сегодняшних ханич не только яльник принес… Впрочем, стоит все же мазь лечебную им сделать - Нэргую хан запретил, да Тендзину не возбранял. А то и мало ли еще какую мазь составить придется... Ох, тяжела жизнь ханского лекаря.