Ёжик

Она ненавидела кладбища, а еще жутко, до дрожи в коленях, боялась их. И пугали ее вовсе не призраки, о которых так часто любят рассказывать у костра, пугала сама мысль того, что сегодня или завтра здесь может оказаться кто-то из ее близких. И ведь понимала, что жизнь дана человеку на определенный срок, что ничто и никто не вечно под луною, что служба у них весьма специфичная, но все равно надеялась на судьбу, которая убережет ее от боли. Зря надеялась. Совсем забыла, что надеяться в этой жизни можно только на себя. Похороны военных – это всегда трагично, но вместе с этим величественно и красиво. И люди в форме, и почетный караул, и даже оркестр, не говоря уже о цветах и венках, перевязанных черными траурными лентами. Мура покрепче зажмурилась, тем самым пытаясь прогнать непрошенные слезы, и ее тут же заботливо подхватили под локоть. Не поднимая глаз, девушка благодарно кивнула Коту (в том, что это именно он, сомнений не было), а затем перевела взгляд на невысокий холмик, заваленный цветами. Это все, что осталось у них от Олеси Умановой. Самая молодая из них, самая дерзкая, самая отчаянная. А еще самая искренняя, ведь только Ума с ее прямолинейностью могла высказать собеседнику в лицо все, что она о нем думает. Женя и сама не раз попадала под раздачу. Может, именно поэтому и отношения у них толком не сложились. Хотя, большую роль тут все же сыграла ревность. Мурашова не просто ревновала, ее буквально выворачивало наизнанку, стоило только наткнуться на мило воркующих Кота и Уму. Она и сама до сих пор не понимала, как ни разу не вцепилась потенциальной обидчице в волосы. Наверное, не хотелось, чтобы Вася узнал, а может, понимала, что Леська запросто победит. Глупо-то как… Это она поняла только сейчас. Не ревновала она, а просто завидовала. Завидовала девчонке, у которой по сути ничего никогда не было. Ни семьи, ни дома, ни друзей. Но Женя нашла повод. Она завидовала той легкости, с которой Ума всегда могла общаться с Васей. Еще бы, ей ведь в отличие от самой Муры не нужно было притворяться, что ничего к нему не чувствует. – Женя, – над ухом раздался встревоженный голос Кота, и парень чуть крепче сжал ее руку, – ты как? В порядке? Она рассеянно кивнула и на негнущихся ногах подошла к могиле. Наклонилась, взяла горсть земли и застыла. Прошло почти два месяца со дня похорон, а девушке казалось, что все это было только вчера. Перед глазами до сих пор стояли сослуживцы в парадной форме, море цветов и Леська с умиротворенным выражением лица. Пожалуй, такой Женя ее не видела ни разу в жизни. – Привет, малышка, – дрожащие пальчики ласково коснулись деревянного креста, и Мура печально улыбнулась, – я вот пришла сообщить, что мы все вернулись. Все целы. Я знаю, для тебя это важно. Она чувствовала себя тут неуютно, и дело было вовсе не в кладбище. Нет, просто Мурашовой всегда было как-то не особо комфортно, если она оставалась с Олесей один на один. Мура присела на невысокую скамеечку рядом с могилой. – Не стала тащить тебе цветы, не уверена, что ты их любишь, – говорить в прошедшем времени не получалось, – поэтому принесла тебе вот его. На могилу рядом с фотографией опустился небольшой плюшевый ежик. Мура любовно поправила торчащий из его лапки гриб и вдруг всхлипнула: – Он на тебя похож. Колючий снаружи, но ранимый и мягкий внутри. Резкий порыв ветра поднял с земли пожухлую листву и закружил ее в диком танце. Глупо, конечно, и совсем не научно, но Жене вдруг показалось, что Ума сейчас рядом. Стоит и смотрит на нее в упор. И наверняка улыбается. Леська ведь любила улыбаться. – Ты прости меня, малышка. Как и когда слово «малышка» прицепилось к Умановой, Мура уже не помнила. Кажется, впервые она назвала девушку так, когда та вернулась с соревнований. Правда, тогда это прозвучало (во всяком случае, для нее самой) с долей иронии, ведь между ними всего-то два с половиной года разницы. Сейчас же обращение «малышка» было полно теплоты и любви. – Прости меня за все, если сможешь, конечно. Прежде всего за то, что именно из-за меня и моего эгоизма тебе так и не удалось почувствовать себя полноценным членом семьи. Я ведь не специально, честно. Просто привыкла быть одной из лучших, привыкла к мужскому вниманию, привыкла к любви и обожанию, а тут вдруг ты – такая простая и настоящая. И все внимание теперь было обращено к тебе. Это сейчас я понимаю, почему ребята тогда так поступили. Они не хотели, чтобы ты чувствовала себя чужой и ненужной в новом коллективе, я же видела другое. Багира заступалась за тебя, Кот был готов таскаться за тобой целыми днями, Физик немел, а Бизон превращался в улыбающуюся статую. А мне оставалось лишь злиться и глотать слезы обиды. Господи, какая же я была дура! Девушка подняла ладони и спрятала в них лицо, из груди вырвался судорожный всхлип, и на щеках тут же появились соленые дорожки. Плакала Мура крайне редко, и то, только в тех случаях, когда оставалась одна. Сильный порыв осеннего ветра вдруг оказался необычайно теплым. Он ласковыми движениями перебрал ее русые локоны и даже как будто погладил по щеке, высушив соленые капельки. Женя удивленно моргнула. – Леся? Никто не ответил, да она особо и не надеялась. Знала, что Ума уже никогда не ответит, но продолжала упрямо крутить головой в поисках невидимой подруги. – Наверно, я очень глупо сейчас выгляжу, – она печально улыбнулась и, громко шмыгнув носом, полезла в сумку за очередным «подарком». Им оказалась кружка с логотипом КТЦ. Та самая, из-за которой с самого первого дня у них не сложились отношения. – Вот, это тоже тебе. Кружка заняла свое законное место рядом с плюшевым ежиком, и Женя поспешила отвести глаза. И чего она сорвалась в тот злополучный день? Ответ, впрочем, нашелся сам собой. – Знаешь, ее мне никогда не жалко было. Я просто в тот день обиделась очень, но не на тебя, а на Кота. Мура могла отдать руку на отсечение, если Олеся где-то рядом и видит ее, а это, скорее всего так, то девушка сейчас очень удивлена. Скорее всего, скрестила руки на груди, приняла небрежную позу и приподняла вопросительно бровки. – Ты просто не знаешь, как он принял меня. Смотрел так свысока, а тебя вдруг с распростертыми объятиями. Вот я и приревновала, но ведь не могла же ему признаться в этом. На этот раз возникло ощущение, будто кто-то невидимый опустил руку ей на плечо, и Мура даже вздрогнула от неожиданности. Бояться было глупо, она прекрасно помнила, как бабушка с детства говорила, что бояться нужно живых, а не мертвых. Померещилось ей это или нет, но Женя неуверенно подняла руку и опустила ее на свое же плечо, ровно на то место, где по ее мнению, лежали Леськины пальчики. – Ты удивительная, Умка. Казалось бы, судьба всю жизнь была к тебе жестока, то и дело давала под дых, а ты не озлобилась. И обижаться так и не научилась. В который раз из глаз брызнули слезы, но девушка поспешила вытереть их тыльной стороной ладошки, пока это не сделал ветер. Даже сейчас не хотелось, чтобы Леська считала ее нюней и плаксой, хотя ситуация буквально обязывала лить слезы. – Знаешь, нам теперь всем страшно. Никто ничего не говорит вслух, но мы все прекрасно понимаем по глазам. Боимся потерять кого-нибудь еще. – Женя на мгновение прикрыла глаза, сделала глубокий вдох и шумно выдохнула. – Знаешь, раньше нам ведь казалось, что нас и не убить. Вспомни хотя бы бессмертного Кота, – на ее губах мелькнула тень улыбки, – мы ведь на самом деле поверили в его везучесть, в то, что его никто никогда не достанет. Было, конечно, хреново временами, но он всегда выкарабкивался, а теперь, – из горла вырвался сдавленный всхлип, – после того, как ты ушла от нас… я боюсь, Лесь. Боюсь, понимаешь? Раньше смерть была для нас некой теткой с косой, которая приходила только за врагами, а теперь… Девушка обреченно махнула рукой в сторону деревянного креста. Они ведь на самом деле никогда всерьез не задумывались о смерти. Прекрасно осознавали, насколько опасна их работа, но наивно полагали, что их горе никогда не коснется. – Бизон перестал улыбаться. Не знаю, что у вас там было, и было ли, но он тоскует. Тарасов на самом деле замкнулся в себе. Запил бы, наверно, если бы не сила воли и чувство долга перед группой. – Стал теперь строгим. Боится, что и с нами что-нибудь может случиться. Женя неопределенно пожала плечиками, словно пытаясь объяснить, что она и сама толком не поняла, что именно произошло с капитаном третьего ранга. Он как будто взбесился. Две недели назад орал на нее так, что уши заложило. Прав был, конечно, Мура не вовремя высунулась и чуть не стала мишенью для снайпера, но такой реакции от сдержанного Бизона она никак не ожидала. Никто не ждал. А позавчера чуть не досталось Физику. Все по той же причине. – Нам плохо без тебя, малышка. Мне плохо. У меня никогда не было сестры. Только братья. А тут вдруг ты. Такая ершистая. Прямо как я. Только помладше и позубастее. И я уже почти привыкла, а ты…, – Женя сглотнула, – …а ты ушла и оставила меня, зараза. Нас всех оставила. Последний лучик заходящего солнца осветил фотографию, установленную рядом с крестом, и в замысловатой игре теней Муре вдруг показалось, что девушка на фотографии улыбнулась. – Кажется, я начинаю сходить с ума. Она поспешно засобиралась. Нужно было отдохнуть, а то воображение сейчас разыграется до такой степени, что потом и ночью не заснет. Теплый ветерок вдруг стал прохладнее, и его порывы теперь не ласкали нежную кожу. Он как будто завывал, то и дело, поднимая в воздух пожухлую листву. Перед тем, как выйти за оградку, Женя еще раз коснулась креста, словно прощаясь с подругой. – Прости меня, Лесь. За все. Она не сказала и половины всего того, чего хотела, но была уверена, что сделает это если не сегодня, то завтра или послезавтра, а может и через месяц, но обязательно сделает. Соперничества больше было, не с кем было бороться. Осталось чувство вины, которое теперь, наверно, будет с ней до конца ее дней. Мура уже сделала шаг в сторону выхода, когда с неба сорвались первые холодные капли. Одна из них упала ей на щеку, и девушка тут же развернулась: – Не плачь, малышка. Я завтра приду. Мы все придем. У нас завтра отгул. Это пока еще секрет, но я тебе все же скажу, – она подставила лицо холодным каплям осеннего дождя и на мгновение прикрыла глаза, – Васька для тебя кактус купил. Завтра притащит. И будет у тебя два ежика.