Жара

       — Где он?!        — Черт его знает.        — Куда бы ты свалил?        — Напился бы где-нибудь.        — Это понятно. Ну, а потом?        — Потом напился бы еще сильнее.

      Крупные, тяжелые капли — такие бывают только летом. Вязкие лужи, затянутые пленкой бензина. Оглушительный грохот и вспышки — гроза, возможно, последняя в этом году.        — Прикурить не найдется?       Ну, просто как по шаблону.        — Нет у меня ничего, выкурил.        — Тогда гони бабки.       Пачка в руке оказывается быстрей, чем сознание успевает отфильтровать входящие данные. Протянутая рука — купюры быстро мокнут, но происходящее приводит гопников в ступор.        — Ты че, борзый, что ли?        — Вы прямо из другой эпохи.       Пальцы разжимаются — купюры летят на мокрый асфальт, в одно мгновение превращаясь в красно-зеленый ковер. Пропитываются грязью, дождем. Кажется, охотники сами не рады, что связались со странной жертвой.        — Собирай, давай! — неуверенно говорит первый. Второй согласно хмыкает, радуясь подходящему решению.        — Потом-то что? Отсосать и вырезать почку?       Странная жертва наступает в самый центр ковра, проворачивает каблук, уничтожая остатки ценности разукрашенной целлюлозы.        — Мобилку гони, — отчаянно требует бандит.        — Нету, — тихо, с горькой усмешкой. — Выбросил.        — Ты больной, что ли?        — Наверное, — плечи поднимаются и опускаются. Безразлично, ровно. — А вы?       Две фигуры переглядываются, натягивают капюшоны поглубже и обходят его стороной. Он провожает их взглядом, проводит ладонью по волосам, стряхивая крупные капли, убирает руки в карманы и вскидывает голову навстречу дождю.        — А вы?       

— В квартире смотрели?        — Да.        — В офисах?        — Конечно, смотрели, босс.        — Машина его где?        — Там же где мобильник.        — Конкретней!        — Угнали.        — Куда он еще мог пойти?

      Многоэтажка кажется бесконечной. Двадцать три ряда окон. Пентхаус. Подземная парковка. Здесь все началось черт знает сколько лет назад. Считать годы было страшно с самого начала. Дверь открывается, пропуская трудяг с работы.        — Вы заходите?        — Нет.        — Да вы промокли! Зайдите, я тёте Маше скажу, она вас не прогонит.        — Спасибо, не надо.       Запасная квартира, «на всякий случай». Бутылка виски — подарок. Банан на закуску.        — Мужчина, вы ждете кого-то? Может, зайдете?        — Нет, спасибо. Я ухожу уже.        — Ну, смотрите, вы промокли весь!        — Да, я знаю.       Куча одежды на кровати, гудки телефона. Ужас, падение в бездну, а потом облегчение. Бесконечный кайф, похожий на дозу наркотика. Хочется больше, сильнее, чаще.        — Мужчина, не стойте в проходе!        — Извините, я уже ухожу.        — Пройдите внутрь, вы промокли!       Чужое участие как скрежет ногтя по мелованной доске. Кажется отвратительно пошлым и фальшивым.       Дождь забирается под одежду, льется по телу, оставляя дорожки эфемерной прохлады. Вспышки молний высвечивают контуры двора, становятся негативами реальности в окнах, играя причудливыми силуэтами. Мир вокруг сжимается до одной единственной двери. Доводчик работает исправно: утробный щелчок, вспышка красного на индикаторе домофона, тишина. Конец. Дверь закрылась, замок сработал, система блокирует попытки взлома. Последняя вспышка освещает затертую чужими руками ручку, циферблат, магнитное устройство, номера квартир. Конец.       

— У Димы была еще одна квартира.        — Я поведу.        — Не надо, я сам. Попробуй еще раз пробить телефоны.        — Без толку — он их выбросил.        — Отправь ребят, может, он еще рядом.        — Сам-то в это веришь?

      Тихий уютный дворик, детская площадка, рядом продуктовый и супермаркет. Мечта домохозяйки. В руке сам собой появляется ключ. Во всяком случае, один дом остался нетронут.       Знакомые лица в вечернем свете выглядят призраками, пришельцами из другого мира. Вежливо приветствуют, кивают. Улыбки фальшивые, и в голове снова скрип на мелованной доске. Почему им так нравится играть в детские игры? Я улыбнусь тебе, и ты будешь считать меня хорошим. Давай, сегодня ты будешь злодеем?       Дверь как надгробие. Щелчки — стук пьяного гробовщика. Скрип петель — вой плакальщиц. Воздух затхлый, в самый раз для склепа.       В баре осталось вино и немного водки. Лучше бы, конечно, купить чего-то приличного, но деньги остались валяться в луже, а на мятую сотню не купишь даже полторашку.       Старое кресло, разворованный хозяйственной супругой столик для журналов и корреспонденции, пепельница и одна сигарета в пачке. Просто подарок судьбы.       Хорошо, что так долго не доходили руки продать это место или сдать его кому-нибудь. Противно было даже думать о том, чтобы вернуться сюда, хоть на несколько минут — говорить с покупателями, съемщиками, риэлтором. Тогда хотелось забыть, а сейчас помогал даже такой якорь.       На стене висел портрет — его любимый. Двадцать лет, выпускной. Школа экстерном, вуз — досрочно, специальной комиссией. Счастливый, улыбка от уха до уха, только одна морщинка — от радости. Хорошо, что супруга не оставила зеркал. Неужели они такие дорогие?       

— Вы не видели здесь мужчину?        — Какого еще мужчину? Тут знаете, сколько мужчин ходит?        — Его бы сюда, он бы вас живо уболтал.        — Чего?!        — Мужчину, говорю, не видели? В кожаной куртке нараспашку, с галстуком?        — А, вы про этого. Стоял возле двери, я все пустить хотела. Промок до нитки. А чего с ним?        — Ничего. Не берите в голову. Мы с ним разминулись.        — Ему бы сейчас молока с медом.        — Я передам.        — Вот-вот! И горчицей спину растереть.        — Обязательно.

      Вино закончилось очень быстро. Мерзкая столовая дрянь, которую даже в соус наливать — отчаянный жест. Безвкусное, оно почти не оставило после себя следов. Сердце ныло, как раньше, перед глазами стояли остекленевшие, мертвые глаза.        — И к чему это все? Зачем тогда все это?       Звонок. Оказывается, они не перестают работать даже в заброшенных квартирах.       Глазок, впрочем, оказался залеплен жвачкой. Хулиганы или предусмотрительный посетитель — какая разница? Без лишних вопросов он распахнул дверь, развернулся и, не глядя в проход, пошел обратно. Туда, где оставалось водки на донышке. Если его сейчас убьют, по крайней мере, он успеет взять от жизни всё.       Гость не спешил нарушать молчание, только захлопнул дверь и повернул замок. Предусмотрительно — теперь не убежать.        — Дай угадаю — костлявый эгоист?        — Очень смешно.        — Ладно, с костлявым погорячился.        — Ты как?       Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы непрошеный гость заткнулся. По крайней мере, выразительное молчание никуда не делось даже в такой ситуации. Талант, мать его. Не пропьешь.        — Мог хотя бы предупредить.        — Нянька ты мне, что ли?        — Ладно тебе. Не чужой ведь.        — Даже не рассчитывай, завещание на благотворительность.        — Да кому нужна твоя халупа.        — Семьдесят пять метров, метро в пяти минутах, стеклопакеты, кафель, европейская сантехника, паркет в гостиной. Сам ты халупа.        — Конечно, у меня нет стеклопакетов. Куда мне.       Вялая улыбка — не из вежливости, просто от недостатка сил и желания сопротивляться.        — Поговори со мной, ладно?        — Будешь вправлять мне мозг?        — Буду. Кто-то же должен.        — Супер-Крис спешит на помощь?        — Вроде того. Как ты?        — Думал, разогнаться посильнее, и дело с концом. Потом жалко стало.        — Кого?        — Ну, надо ведь в кого-то врезаться.        — Можно в столб.        — Да, спасибо. Не подумал сразу. Ну, я пойду?        — Какого хера?! Думаешь, мне очень надо торчать тут с тобой и беседовать о твоей разнесчастной жизни?! На минуточку, он был мне другом четверть века!        — Ты хочешь поговорить об этом?        — Хотел! Уже передумал. Хватит мне хамить, я никакого отношения к его образу жизни не имею. Жрать коньяк литрами его никто не просил.        — У вас был общий бизнес!        — Общий бизнес?! Подкладывать мальчиков толстопузам? Ты решил совершить суицид с моей помощью, да? Хочешь, чтоб я прибил тебя, и не пришлось искать подходящий столб?!        — Вы не работали вместе?        — Над чем? Над совращением малолетних или над составлением компромата для несчастных депутатов? Уж от кого от кого, а от тебя я такого не ожидал.        — Тоже мне мемуарист хренов. Ощущение такое, что вы давно издали свою биографию, а я не удосужился ее прочитать.        — Мог бы за восемь лет спросить, чем занимается твой любовник.        — Он не любовник!       Тишина. Сигарета выпадает из затянутой сложным рисунком руки. Оставляет темный след на паркете. Запах гари и паленой смолы.        — Он не любовник.        — Извини.       Щелчок, огонь загорается на новой сигарете.        — Он мне был…        — Ладно, я понял. Извини, сказал же. Забили.        — Да нихуя ты не понял!       «Так объясни» повисает в воздухе. Говорить такое вслух — все равно, что поджечь фитиль бомбы. Взрыв — полбеды. Заранее не скажешь, что заминировано — вот это по-настоящему страшно.        — Он меня сделал. Слепил из того дерьма, которым я был. Если бы не он, меня бы не было. Меня и не было. Я появился только из-за него, а теперь. Все это как будто не со мной. Куда мне теперь? Вернуться в клуб, сесть на его место и позвонить водителю, чтоб подкинул парочку близняшек Киру?        — Ну, если хочешь…        — Заткнись. Просто, мать твою, заткнись, понял?       Еще один глоток тишины. Прозрачной и честной, как тяжелые капли летних дождей.        — Мне противно. Все возвращается. Все, что было с ним, превращается в историю, которая случилась с одним моим знакомым. И я сам будто просто лег спать восемь лет назад, а теперь проснулся.        — Знаешь, что в тебе бесит особенно сильно, Вик?        — Прическа?        — … Окей, знаешь, что бесит в тебе особенно сильно, не считая прически?        — Что?        — Ты даже в таком состоянии говоришь так, будто стоишь на трибуне спортивного стадиона перед выпускниками сраного Гарварда. Нельзя говорить нормально?        — Я так привык.        — Самое время менять привычки.        — Ладно. Только что это изменит? Мне противно, тошно и мерзко от самого себя. От того, чем я занимаюсь, от того, что делаю каждый день.        — Так нахера делаешь?        — Он… Дима… Рядом с ним это казалось нормальным.        — Что?       Пустые остекленевшие глаза, мертвые и безразличные.        — Всё.        — Ты имеешь в виду… эм, секс?        — Крис смутился — запишу себе в блокнот. Буду рассказывать, а никто не поверит.        — Иди ты.        — Серьезно, не поверят же!        — Объясни лучше, что ты имел в виду? Секс, Тему, его мальчиков?        — Да-да. Секс, Тему, мальчиков.        — Он такой был, сколько я его знал. Забей. Рядом с ним вроде как все нормально. Потом отойдешь на пару метров, подумаешь. Вот же хуйня!        — Считай, что я отошел на пару метров. Не представляю себе, как теперь.        — С кем трахаться?        — Ты совсем дебил или просто имидж такой?        — Ну, о чем еще-то ты можешь думать? Пойдешь ко мне на Лубянку искать себе строгого дядю с кнутом? Или психиатра наймешь: «Дядя, скажите, нормально ли, что я сутенер?».        — Да при чем здесь это!        — Потому что ты не говоришь мне ни хера.        — Как я смогу без него жить как раньше? Меня стошнит от первого же… в первый же день.        — Ну, так не иди на работу. Отоспись, купи билеты в Турцию. Олл инклюзив, надерись до чертиков и валяйся на пляжу.        — На пляже.        — Вот это как раз тот случай, когда не стоило.        — Я не могу не пойти на работу. Не могу надраться до чертиков.        — Ты уже надрался.        — Сегодня. Завтра не смогу. Сегодня особый день. Никому не будет дела.        — Да что ты, в самом деле! Не справятся они там без тебя три дня? Бухгалтерия встанет, некому будет считать выручку?        — Я не про это!       Крик. От души, из самого сердца. Гость смотрит с тревогой, на дне глаз рождается подозрение.       Он закрывает глаза, вытаскивая из памяти строчки, записанные только в клетках его мозга.        — Вторник, шестнадцать тридцать, центр, Китай-Город, парковка, оплата наличными, сотня «как обычно», две «за все». Среда, восемь утра, частный дом в районе Парковой, перевод на счет, сто пятьдесят предоплата, еще пятьдесят сверху после наличными. Среда, четырнадцать пятнад…        — Ты что несешь?       Гость шипит. Щурит глаза, выхватывает бутылку и допивает залпом. На лице уже не тревога с беспокойством — паника.        — Среда, четырнадцать пятнадцать, — воспоминания позволяют вернуться в реальность хоть ненадолго. Если проговаривать вслух цифры и даты, вся жизнь становится простым набором фактов. — Девяносто наличными, сотня сверху на сорок восьмой счет через сутки. Доплата полсотни за дополнительные услуги.        — Что. Ты. Несешь.        — Четверг, восемнадцать сорок, возле клуба на Юго-Западной забрать, номер в мотеле, десять на ресепшен — Владимиру или Юле. Оплата на месте, наличны…        — Заткнись!       Еще один глоток тишины. Оказывается, тишиной можно захлебнуться. Она обволакивает все тело, вызывая дрожь и мурашки. Холод касается сердца, кончиков пальцев, растекается по мозгу, замедляя течение времени.        — Что это за цифры?        — Я не смогу завтра. И послезавтра я тоже не смогу. Пойду, сварю себе кофе.       Гость остается в кресле, уронив голову на сложенные ладони.