About a Subterranean

Внутри ничего не осталось, пока я пытался докопаться. В Ад и обратно, погребенный. Я рыл все глубже и глубже, Я начну снова, погребенный. Ведь правда так зла, Знаешь ли ты, как низко небо? Вы могли бы подумать, что знаете меня, Но это ни черта не так. Вы могли подумать, что должны мне что-то, Но нет, это ни черта не так, - Foo Fighters – "Subterranean". "Эта песня с нашего первого альбома. У многих людей его нет," - хриплый голос звучит уверенно и сосредоточенно, не вздрагивая, хотя его обладателя со всех сторон, будто зрители вокруг арены цирка, окружает тихая, наблюдающая во все глаза и ловящая каждое движение толпа. Знакомое небрежное произношение чуть в нос, слегка сведенные вместе брови и промелькнувшее на лице выражение, выказывающее полную сосредоточенность перед началом первой песни. Толпа на многочисленных полных народом рядах не воспроизводит ни звука, когда музыканты на сцене, не сговариваясь, начинают играть первые аккорды вступления совершенно непринужденно и легко, словно не они сейчас находятся, как подопытные мышки, в прозрачном аквариуме на обозрении у незнакомых людей. Лишь обилие подрагивающих от каждого движения на сцене огоньков высоких свеч, нежно-белые бутоны лилий и теплые рыжеватые цвета показывают явное отличие от лаборатории для опытов. Звук долетает до ее обострившегося в миг слуха, стоит только тонким пальцам лечь на струны гитары, но его на секунду перекрывают скромные аплодисменты толпы. Она не может сделать и движения, не может заставить себя моргнуть и провести по горячему отчего-то лбу сведенными одеревеневшими пальцами. Она специально купила билет на дальний ряд, уже точно зная, вне зависимости от того, что увидит - это будет больно. Она уже слабо различает саму мелодию, не отдает себе отчета в том, где находится, хотя и не успела тронуться рассудком. В голове вместо беззаботной гитарной мелодии эхом отдаются его вступительные слова, пока голос, их произносящий, постепенно утихает. Он так никогда и не дал этой песне определенного названия, так и не сказал Ей напрямую, о чем она, так и оставил теряться в этой неопределенности, следуя своему принципу не сковывать себя туманными обещаниями и заверениями. Даже сейчас, спустя три года, он упомянул номер альбома, на котором эта песня впервые появилась, сделал замечание о нераспространенности этого альбома, но не более того. Она так и осталась той неизвестной девушкой с названия песни. Так и осталось безымянной девушкой с заднего плана, стоявшей на самых задворках этой истории, и оставшейся в тени. Вступивший чисто и нежно голос срывается на приглушенный вскрик, что заставляет сидящую на одном из задних рядов темноволосую девушку чуть прикрыть глаза, чтобы мысленно подавить прошившую все внутренности в районе брюшной полости дрожь. Словно гвоздем по стеклу. Раньше она наслаждалась моментами, когда тихими вечерами, вернувшись с работы и сделав все дела по дому, могла расслабиться и просто слушать его голос и его музыку. Словно попадала в какой-то странный кокон, обволакивавший своим звучанием, которое воспроизводил сидевший прямо на полу молодой человек, иногда сбивавшийся из-за некоторого смущения и нервных смешков, следовавших за этим. Как он опасался за свое творчество, как боялся, что его отвергнут, и где он теперь. Сейчас люди платят огромные деньги лишь бы просто поприсутствовать на этом музыкальном таинстве и услышать знакомые мотивы, когда как ей было достаточно просто попросить его сыграть еще. Три года назад она могла лишь попросить или вовсе коснуться губами колючей щеки, побуждая продолжить. Сейчас она заплатила деньги за то, чтобы он сыграл то, что отчасти принадлежит ей, для множества чужих людей. Все эти до боли врезающиеся в ставшую словно ощутимой и непомерно тяжелой душу слова, такие знакомые, словно она слышала их еще вчера, когда отчитывала его за совершенно безответственное поведение. Словно сор из уютной скрытой от глаз избы выносится на всеобщее обозрение, словно то, что принадлежало ей и ему, теперь стало предметом обсуждения для целой кучи чужих людей, словно эти чувственный момент из прошлого невольно стал последней шлюхой. Не ей его в этом винить, ведь искусство требует жертв, иногда даже слишком больших. Она сама принесла одну три года назад... Через несколько секунд получается сделать рваный слабый вдох, которого хватило, чтобы наполнившиеся им жаждущие легкие свело словно судорогой, сдавило на пару мгновений и уже не отпустило. Она подозревает, что это ненормально, что ничем хорошим такое состояние не кончится, но у нее есть веская причина, и она сможет подать жалобу, если кто-то лишит ее этого добровольного ада. Ожидание мучило еще сильнее, однако, оно было не таким уж и долгим, чтобы жаловаться. Она всегда знала, что эти три года изменили все, но в то же время оставили все неизменным. Огромный мир вокруг все также живет в своем темпе, друзья и родственники все те же, однако все это лишилось одной важной части. Она не страдала все эти три года, не замкнулась в себе или же потеряла смысл жизни, она лишь продолжала жить с осознанием того, что все ее существование лишилось чего-то очень важного, чего-то, к чему ее собственные чувства нисколько не изменились вне зависимости от времени и обстоятельств. Первое время, просыпаясь от буквально ощутимой гнетущей тишины ранним утром на холодной с одной постоянно пустующей стороны кровати, она долго лежала и глядела в потолок, ожидая хоть одного знакомого звука, хоть одного приглушенного ругательства, но не дожидалась ничего. Сейчас же она лишь порой, садясь на кровати еще до того, как нынешний молодой человек проснется, долго смотрит в окно на еще пустующую залитую солнечным светом улицу, раздумывая: что он сейчас делает, проснулся ли уже или все еще спит, свернувшись под одеялом в клубок, как делал раньше, а если проснулся, то о чем думает, глядя в потолок? Она размышляла об этом и с появляющимся более явным ощущением внутренней пустоты и чего-то непомерно тяжелого в груди понимала, что даже не может предположить, чем он сейчас занят. Эта мысль порой казалась настолько дикой, что бросала в холодный пот. Она прожила с этим человеком три года, видела, как он превращается из странного паренька с крысой и легкой полоской усов над растянутыми в лукавой улыбке губами в двигающегося к своей цели молодого человека. Знала наизусть все его коронные фразочки, эмоции и их значения, все его приоритеты относительно чего бы то ни было, чуть ли не наизусть помнила все родинки на худой спине. И в то же время не могла даже с пятидесятипроцентной гарантией предположить, что он делает сейчас. Она просто не знала. Жизнь невозможна без жертв, и она точно узнала всю горькую правду этого утверждения, когда отпустила его. Она могла бы молить его остаться, могла бы заставить это сделать, но отпустила, просто поняла, что такого человека нельзя держать насильно. Однажды он просто улетел из распахнувшейся защищавшей его от внешнего мира клетки, как птица или неугомонный ребенок, увидевший все многообразие мира. В конце концов, этот мир его и увлек, утянул в свой красочный водоворот и сожрал. Однако порой она все еще ловила себя на мысли, что поздним вечером, когда улицы наполнены шумом моросящего дождя, и есть время подумать в одиночестве, она все еще с глупой надеждой ждет стука в дверь и знакомую промокшую фигуру на пороге. Но птицы не возвращаются в свою надежную клетку, они слишком любят свободу, даже если ради этого приходится отдать жизнь. Он странно улыбнулся, оскалившись, когда окончание песни потонуло в раздавшемся со всех сторон шуме аплодисментов, а она так и сидела неподвижно на своем месте, глядя через зазоры между головами сидящих впереди на сцену. Конечно, можно было взять билет на место чуть ближе, благо цена позволяла, но там бы она точно не выдержала, каждую секунду боясь поймать случайно брошенный взгляд. Ей вообще не стоит здесь быть, ведь она - прошлое, а оно так и должно оставаться в тени. Она уже не имеет никакого права врываться в жизнь этого, кажется, совершенно незнакомого человека. Незнакомого. Звучит настолько странно, что девушка снова чувствует пробежавший по спине холодок, а в груди снова отдается какая-то тянущая тяжесть, словно звук от тугих струн виолончели на сцене слева проходит прямо внутрь. Она просыпалась и засыпала с ним каждый день, касалась его, жила с ним и им самим, а теперь он уже незнакомый. Ей пришлось сильно поднапрячь зрение, преодолевая дрожащий внутри страх, от которого все тело холодеет, чтобы разглядеть фигуру на сцене с гитарой на скрытых за вытершейся тканью джинсов острых коленях. На первый взгляд, кажется, что он совсем не изменился, только волосы стали чуть короче, а на лице появилась какая-то раньше невиданная ею серьезность, задумчивость. Ей трудно представить, каким бы он был, если б тогда она не открыла своими же руками ту защищавшую его клетку, но сейчас она не видит того человека, с которым провела, наверное, лучшие три года своей жизни. Сейчас она не может понять, что так неуловимо поменялось в нем, какая именно деталь его образа не дает ей выдохнуть свободно, так как он слишком далеко от нее. Впрочем, как всегда и было. Он был рядом физически, но в то же время он словно существовал в каком-то параллельном мире, и вот маленькая загаженная квартирка стала ему слишком мала, как и андеграундные сцены. Ей остается только молча сидеть и смотреть на окруженную большим количеством чужих людей сцену с огоньками свечей и лилиями. Она пришла сюда не ради музыки, а на своеобразное негласное свидание с призраком из своих воспоминаний, который оброс новым скелетом другого человека. Он даже не знает, что она здесь, смотрит на него, пытаясь сдержать колотящую от головы до ног дрожь от какого-то необъяснимого ужаса. Она видит странные картины из прошлого, когда этот беспутный птенец еще жил с ней. Она невольно припоминала все его косяки, когда ее долго не было дома, все его попытки неловких и этим же милых извинений, его всепоглощающую страсть к музыке и всеобъемлющей свободе, к которой он стремился всегда, все его шалости. Вспоминала, как, уже проснувшись рано утром, наблюдала за тем, как он, лежа напротив, морщит нос и жмурится от скользящих по лицу и окрасившимся в охристый волосам солнечных лучей. Вспоминала, как он смеялся с каких-то глупых мультфильмов по телевизору, как он шутливо извинялся за щетину, царапавшую ее кожу во время бесконечных поцелуев, и как проводил часы, буквально утопая в своих идеях относительно искусства, будь то музыка, рисование или лепка. Вспоминала тот летний день на заднем дворе их дома, где она фотографировала его в окружении кучки живности вроде котов и кроликов. Этот момент сильно врезался в ее память, такой разительно отличающийся от всего произошедшего после. Она хранила это в себе, вспоминая его совсем юным, свежим, полным энергии и страсти к жизни. Неуместная шутка, обращенная, вероятно, к собственным способностям, и зал наполняет мелодичный звук вступления песни Дэвида Боуи. Она никогда не была поклонницей творчества этого музыканта, но именно Его исполнение заставило ее вслушиваться с удвоенным вниманием. Небрежная интонация при произношении слов о смерти этого человека, который продал мир, сковывала какими-то ледяными клешнями все внутренности внутри нее. И все эти незнакомые люди, не воспроизводя ни звука, внимают ему и этой музыке, ловя его интонации и малейшие эмоции на лице вроде пролегающей иногда меж бровей складки от напряжения. Буквально на мгновенье она ловит себя на мысли, что, проявляя небывалую жестокость, желала бы всем этим людям в зале умереть в один и тот же миг от какого-нибудь взрыва. Всех тех, кто смотрит на него, как на музыкальный автомат, который исполняет все их любимые песни за плату. Он превратился в клоуна в своем санкционированном бунте, клоуна, который пытается сопротивляться, рычит и крушит все вокруг, но не знает, что это приносит только развлечение и смех этим наблюдателям за стеклами аквариума, в который они его заточили. Его бунт, его мятеж и неприятие окружающих реалий стало общепринятым модным течением, которому люди подражают, даже не задумываясь о первопричинах такого восприятия. Чем больше он сопротивляется, тем сильнее увязает, позволяя глядеть остальным на его безумие. Она с трудом может вдохнуть, буквально чувствуя, как сухой воздух проходит в легкие. Он уже не выберется. Отчаянный пробирающий до костей, но постепенно стихающий в хрипе крик на конечной песне добивает ее, так и сидящую неподвижно на заднем ряду. Каково это - видеть, как то, что ты с трудом и бесконечной заботой взращивала, из-за чего не спала ночами, думала каждую свободную минуту, над чем тряслась, как над самым дорогим сокровищем, так мгновенно и в один миг разрушается, как все твои старания идут крахом, рушатся на глазах? Она испытывает практически материнскую боль, глядя на то, как он чуть ли не захлебывается в этом так увлекшем его вначале мире. Ей приходится наблюдать с этим странным чувством внутри, как того, кого она взрастила своими силами, кому помогала встать на ноги в самом начале и подтолкнула на пути к его мечте, обеспечивая ему все условия для свободы от убивающей чувства жизненной рутины, взвалив все тяготы приземленной реальной жизни на себя, позволив ему чувствовать себя счастливым в том придуманном мире свободы и искусства, медленно убивают. Он не спасется, не сможет остановиться и все изменить, теперь уже слишком поздно, а он даже не понимает, в какой петле оказался. Он уже под землей и увязает все глубже под ней, все дальше и необратимее. Он уже погребен заживо, а она вынуждена наблюдать, как его закапывают, даже не спрашивая мнения... Последняя песня закончена. Он поднимается со своего места, подняв руку в жесте прощания со слушателями и слегка улыбается, чуть приподнимая уголки губ. Она не хлопает подобно остальным, выказывая благодарность за проведенный вечер, а лишь часто моргает, пытаясь глядеть куда угодно, но не на проход по левую сторону от нее, куда вскоре отправятся музыканты. Она чувствует себя необыкновенно подавленно, опустошенно и жалко. Что она получила в обмен на свой отчаянный поступок прийти сюда? В чем состоял смысл этого похода, если она так и не увидела ничего, что могло бы убедить ее, что эти три года не были целой вечностью, что он не закопал свое прошлое на заднем дворе дома, чтобы никогда не вспоминать? Он распрощался со всем, что было тогда. Он избавился от нее, сделав это не самым лучшим образом, он также жестоко отверг и другого человека, который дал его делу важную часть для жизни и существования; он сжег все мосты за собой. И главное - он распрощался с собой, похоронил эту часть себя глубоко внутри по неизвестным даже самому себе причинам, похоронил так глубоко, что вряд ли можно докопаться до этого скрытого существовавшего когда-то человека. И главное - он распрощался с собой, похоронил эту часть себя глубоко внутри, когда понял, куда попал, и что будет, если не защищать свою настоящую сущность, не прятать под крепким панцирем. Похоронил так глубоко, что вряд ли можно докопаться до этого скрытого существовавшего когда-то человека. Остается только с ужасом гадать, а осталось ли там что-то вообще? Или же подземные черви выели всю его сущность без остатка? Тяжелый глухой стук сердца о ноющую грудную клетку раздается чаще, когда боковым зрением она улавливает выделяющееся под темно-синим светом софитов в зрительном зале бежевое пятно его свитера. Она все же не может удержаться и переводит невидящий взгляд полных держащейся у нижних век влагой глаз чуть левее сцены, глядя в проход, по которому уже прошел за кулисы Крист. Пару раз остановившись и нагнувшись к зрителям, чтобы подписать протянутые ими предметы, он выпрямляется и, не торопясь, идет вперед по неширокому проходу между уходящими чуть вверх рядами. Его сохранившаяся манера чуть прищуриваться при каждой новой затяжке сигаретным дымом заставляет ее сглотнуть образовавшийся внутри тяжелый ком. От этого ощущения может разорвать. Он кажется все тем же парнем, в которого она влюбилась уже так давно, но в то же время это совершенно не тот человек, который грезил о большом полном новыми возможностями мире, путешествуя с группой в качающемся вагоне поезда в компании подвыпивших туристов. Может быть, она зря тогда выпустила его из-под своего крыла, зря позволила узнать этот притягивавший его мир? Он подходит все ближе, небыстро шагая к выходу и глядя то на пол, то по сторонам, не задерживаясь в сущности взгляда ни на том, ни на другом. Ее сердце бьется чаще, уже принося, кажется, ощутимую боль от осознания того, что он впервые за все эти три года находится так близко к ней. Жуткая ирония, но все те же пресловутые три года назад она могла лишь попросить его обнять ее, поцеловать, прижать к себе хотя бы на время, когда она могла чувствовать его каждым сантиметром кожи, прикасаясь так тесно, как только возможно. Сейчас расстояние в три метра пугает ее, разносит дрожь по всему телу. Она уже готова встать, чтобы скорее уйти, не в силах больше выносить это, но он вдруг поднимает глаза, словно почувствовав или услышав ее мысли, и резко останавливается. Она снова замирает, как и он, стоящий в паре метров дальше и чуть ниже уровня, где она сидит. Она медленно втягивает носом воздух, чувствуя, что легкие болезненно сжимаются от нехватки кислорода или чего-то еще, вызванного, вероятно, прямым взглядом тех самых запомнившихся на всю жизнь ярко-голубых глаз. Внутри все колотится и сжимается, но она продолжает только сильнее вглядываться в такое болезненно-знакомое лицо с относительно близкого расстояния, обегая глазами его вечно взъерошенные светлые волосы, лоб, нос, скулы, небритый подбородок, губы, глаза, странно знакомые чужие глаза. На его же лице заметно не слишком явное удивление, смешанное с шоком и непониманием, словно вместо знакомой девушки он увидел перед собой что-то ненормальное, что-то, чего быть не должно. Она хотела бы встать с места и броситься к нему, обнимая так крепко, как никогда, растирая его кожу руками, чтобы вернуть к жизни того, что спрятан внутри. Хотела бы просто почувствовать, что он реален, что это не ее фантазия, а хоть и горькая, но реальность. Но вместо этого она лишь крепче сжимает побелевшие пальцы, чувствуя, как в носу щиплет, а в глазах становится горячо, в очередной за сегодняшний вечер раз подступают так и не пролитые слезы. Он теперь чужой человек, совершенно чужой, такой знакомый незнакомец, с которым у нее никогда не было общего прошлого, не тот, чьи фотографии она бережно хранит в ящике своего стола, часто просматривая перед сном. Она могла бы решить, что он не узнал ее или же ему просто наплевать на эту встречу, равно как и на нее саму, но скрыть истинные эмоции у него не выходит, хотя вряд ли будет хорошо, если кто-то из окружающих обнаружит это. По тому, как его грудь стала чуть чаще едва заметно расширяться и опадать, она замечает, что он все же помнит ее, даже больше - он неравнодушно отнесся к этой внезапной встрече. Возможно, она поразила его, возможно, даже чем-то разозлила, а может, напугала, хотя, наверное, это тот случай, когда все эти три чувства связаны вместе. Кажется, уже целую вечность она смотрит в льдисто-голубые глаза с темным ободком радужки, и буквально на секунду забывает про все то, что произошло и происходит. Можно представить, словно она просто посетила очередной концерт своего возлюбленного, и сейчас они смогут вместе пойти домой, отдохнуть в объятьях друг друга, заснуть вместе на той самой холодной кровати. Интересно, думает ли он о том же? Вспоминает ли все, что они пережили вместе?.. Но вот ледяные глаза моргают, словно он только сейчас отходит от шока или размышлений. Наваждение проходит, и он уже чуть отворачивает голову, все же не решаясь пойти дальше и так же косясь в сторону девушки, пару раз спокойно вдохнув через рот. Он все же снова возобновляет свой путь, однако перед этим бросает еще один кроткий взгляд в ее сторону, после чего скрывается за кулисами, стремительно пролетев мимо нее. Она только закрывает глаза, наконец позволяя слезам стечь двумя мокрыми дорожками по горячей коже щек. Последний взгляд, которым он одарил ее, окончательно выбивает из нее все самообладание. Тот самый знакомый и пройденный тысячу раз взгляд, который она запомнила еще с самого начала совместной жизни. Он смотрел так каждый раз, когда чувствовал обиду на кого-либо, но пытался ее подавить. Загнанный, обиженный, какой-то детский взгляд, словно она пообещала ему что-то, но не выполнила этого. Она глубоко вдыхает через рот, чувствуя колотящую ее с ног до головы дрожь. Он этого не хотел... Воздух с хрипом вырывается из открывающихся, как у выброшенной на берег рыбы, губ, когда глаза резко распахиваются, даже не видя вначале очертаний кажущегося слишком близким потолка. Раскинув в разные стороны оголенные руки, к нагревшейся влажной коже которых неприятно липнет простыня, Трейси выгибает вздрагивающую грудь дугой, отчаянно хватая ртом душный воздух в темной комнате. Первый ужас от наступившей внезапно темноты проходит, и комната снова погружается в тишину, нарушаемую только стрекотом кузнечиков в зарослях травы за открытым окном на заднем дворе. Трейси дышит все так же глубоко, но уже тише, постепенно приходя в себя, понимая, что произошло. Она не поворачивает голову в бок, чтобы посмотреть, сколько времени на стоящих на прикроватной тумбочке часах. Если с первого этажа все еще доносится звук работающего телевизора, который смотрит ее муж, значит сейчас не больше трех часов ночи. Женщина с трудом может припомнить, как ложилась вчера спать, но этот факт неоспорим. То, что показалось ей вначале внезапно настигшей от переживаний темнотой слепоты, на самом деле оказалось очертаниями ее собственной комнаты, а темно тут только из-за позднего времени суток. Порой кажется, что эта темнота не отступает даже днем, она просто не так заметна, а единственные по-настоящему яркие моменты являются лишь во снах. Уже более спокойно выдохнув в разгоряченный воздух душной комнаты, Трейси снова в который раз обегает взглядом едва заметные более светлые линии на потолке и стыках стен, пока внимание не привлекает осветивший легкую чуть трепещущую занавеску луч тускло-белого света с неба. Вероятно, луна вышла из кучных облаков. Наблюдая за тем, как мягкое свечение осторожно стелется по подоконнику и краю пола, Марандер сама не сразу понимает, что в глазах снова стоит прозрачная влага, скатывающаяся изредка из уголков глаз. Шмыгнув носом еще до наступления пика этого состояния, женщина приподнимается, садясь на нагретой теплом ее же тела кровати, хотя тепло это сейчас никакого удовольствия не приносит. Протянув руку, она открывает ящик прикроватной тумбочки и ладонями разгребает всякий хлам типа многочисленных счетов за коммунальные услуги, телефонов каких-то друзей и знакомых, рецептов и прочего, чтобы найти лишь одну несчастную бумажку. Странно, как определенные события меняют человеческое мировоззрение. Только потеряв что-то, что не имеет цены, что-то по-настоящему дорогое и незаменимое, что нельзя больше вернуть, понимаешь, какая же глупость все эти бесконечные бумажки, счета, деньги, знакомые, лишь мусор, которым мы загрязняем свои мозги и дом. Мусор, который отнимает наше время и силы, не позволяя использовать их на что-то действительно важное. Руки Трейси замирают, когда глаза останавливаются на лежащей на самом дне среди всего это мусора чуть пожелтевшей от времени и слегка помятой прямоугольной бумажке с напечатанными цифрами и буквами. Чуть подрагивающими руками, чувствуя, как ком в горле начинает давить сильнее, словно увеличиваясь, она вытаскивает предмет из заточения в пыльном ящике и сдувает с него пыль, бережно обмахивая рукой. Это всего лишь старый, но очень дорогой для Трейси билет на концерт. Билет, который она так никогда и не использовала. Перед глазами снова мысленно пробегает весь тот ужас и волнение, когда после прихода из центра Нью-Йорка, где она была проездом, в руках Трейси оказался этот клочок бумаги, от которого зависело, как казалось в тот момент, очень многое. Она малодушно возлагала на этот возможный поход на концерт знакомой ей больше всех группы какие-то неземные ожидания, перебирая все возможные варианты встречи от легкого кивка головой или рукопожатия до каких-то серьезных изменений в жизнях обоих. Она уже знала, что не влюблена так, как было раньше, но если бы возможность была, то Марандер использовала бы ее. И такая возможность подвернулась, правда, изначальные цели были совсем иными. Кусая обветрившиеся губы, чтобы хоть как-то сдержать рвущиеся наружу эмоции и уже скользящие по щекам горячие дорожки слез, Трейси проводит дрожащими пальцами по шершавой поверхности билета, вспоминая во всех деталях тот день, на который был назначен концерт. Она долго размышляла, сидя в снятой на ночь комнате недорого отеля, о причинах своего поступка, и к чему он может привести. Так отчаянно цепляясь за последнюю надежду, согласно которой она уже не чувствовала Курта родным для себя человеком, она хотела своими глазами убедиться, что все ее ужасные предположения лишь глупость, что он все тот же, хотя в душе и была полностью уверена, что это не так. Он стал другим уже в конце 90-ого, когда ей пришлось отпустить его на волю, когда он просто ушел, не подводя никакой конечной черты их отношениям и тем трем годам. Просто ушел в этот новый мир совсем один. Там и остался, все так же совсем один. Вечером того же дня она собрала все свои сумки и уехала обратно в Сиэтл, интуитивно чувствуя, как за спиной остается этот голос, эти руки и эти глаза, которых она не увидит больше никогда. Так и случилось. Взгляд снова пробежался по билету, хотя изображение оказалось смазанным из-за застелившей глаза прозрачной пелены. Рука сама собой мечется к губам, прикрывая и рот и нос, чтобы не издавать громких звуков, ведь дома она не одна. Трейси сама много размышляла, из-за чего же она не появилась на том концерте, почему не использовала свой шанс, почему вместо того, чтобы думать несколько часов, она не рискнула один раз, чтобы понять и добиться хоть чего-то? Она нашла лишь одно объяснение этому - страх. Она боялась увидеть там то, что навсегда отравит тот живой и существующий в ее голове образ, с которым она прожила три года. Боялась увидеть совсем не того человека, каким он был раньше, боялась увидеть чужого и навсегда потерять его, ведь если она увидит правду, то жить с этой сладкой ложью внутри будет уже невозможно. Может, она слишком сгущала краски, но этот страх не позволил ей прийти туда, не позволил взглянуть ему в глаза на самом деле в последний раз, не позволил просто сказать "привет", хотя она и имела на это полное право. Не позволил смешать это прошлое и настоящее, стереть невидимую глупую черту. Не позволил ей попрощаться с ним по-настоящему, а не посредством поминальной службы в апреле 94-ого. Она поддалась своему страху. Именно этот несбывшийся наяву слишком реальный и болезненный сон преследовал ее с того дня, когда Курта навсегда похоронили, долгие годы. Все тот же сюжет, место и составляющие, те же чувства и одинаковое пробуждение в слезах и нестерпимой боли в груди. Этот знакомый врезавшийся в память взгляд, самый ужасный, который только может быть. Обида от разочарования. Она не оправдала его ожиданий. Она не пришла, когда, возможно, была действительно нужна, нечаянно и негласно стала одной из тех, кто подкинул свой комок земли в уже вырытую могилу. Оттуда и этот постоянный разочарованно-обиженный детский взгляд, и жгучее чувство вины. Ей постоянно хочется догнать его уже после окончания сна, хочется продлить этот момент, чтобы просто вернуть обратно, обнять и уверить, что она не разочарует его. Но все напрасно. Она все так же просыпается в темноте и тяжестью в груди. Уже ощутимо вздрагивая всем телом, словно от озноба или какого-то приступа, жмуря мокрые от слез глаза, женщина вытаскивает из того же ящика связанную ленточкой небольшую стопку полароидных фотографий. Развязывая дрожащими пальцами ленту, Трейси чувствует, что сердце бьется словно в горле, пульсирует там тяжелым комком, но она молчит. В руке оказывается первая самая дорогая для нее черно-белая фотография из все того же заднего двора за домом. Там все так же прямо в камеру глядит Он, проникая, кажется, взглядом даже с снимка под самую кожу смотрящего, хотя цвета самих глаз и не видно. Все та же неясная полуулыбка на приоткрытых губах и тронутый щетиной подбородок, на удивление ровно постриженные кажущиеся практически белыми волосы до плеч. Здесь он навсегда останется таким, как в тот солнечный летний день на заднем дворе дома. Годы будут идти, мир будет меняться, переживая не один упадок и новый скачок развития, снова будет разлагаться и собираться заново общество. Но он останется таким. Неизменным, навечно молодым и свободным, каким он решил стать уже столько лет назад. Настоящим, никогда не изменявшим себе и видевшим суть вещей, суть, которую он не принял, с которой он не смирился и так никогда и не сдался, что бы ни говорили многие «мыслители» современности. Из горла вырывается глухой всхлип, когда Трейси прижимает к дрожащей груди фотографию и обессиленно падает спиной на кровать, не слыша даже скрипа пружин. Ее грудь разрывают уже слышимые в тишине комнаты рыдания, пока по мокрым щекам продолжают, разъедая глаза, стекать слезы. Ей незачем притворяться, незачем терпеть. Муж и так прекрасно знает, почему его жена просыпается с красными глазами и мрачным настроением, почему иногда молчит чуть ли не весь день. Он понимает, он уже давно смирился с тем, что он далеко не единственный человек, живущий в сердце Марандер. Может быть, дети будут волноваться и спрашивать, почему их мама такая грустная, но она сможет только улыбнуться им, ведь детям еще слишком рано знать о невыносимой жестокости жизни, которая порой постигает хороших людей. Перед мысленным взором отпечатанным на обратной стороне век фильмом проскальзывают какие-то словно документальные кадры залитой пробивающимися сквозь густую поросль на ветвях деревьев солнечными лучами поляны, зеленая трава на которой приняла ярко-салатовый оттенок. Ее легкий шелест от тихого шороха прыжков маленьких лап иногда нарушается механическими щелчками полароида и негромким, но зачастую внезапным смехом, который в очередной раз наполняет относительную тишину летнего утра, когда подпрыгнувший внезапно чересчур высоко белый котенок с бежевыми пятнами на боках неловко заваливается на задние лапы, снова промахиваясь мимо цели в виде пушистого наконечника кошачьей игрушки, которую удерживают тонкие пальцы мужской руки. "Кс-кс, Марли, посмотри сюда," - кот поворачивает свою мордочку к объективу лишь на секунду, после чего снова, подергивая задними лапами, примеряется к прыжку на подозрительно замершую игрушку, которая тут же улетает куда вверх. Руки улыбающегося, полностью поглощенного игрой молодого человека со светлыми волосами до плеч берут животное под передними лапами, пересаживая с земли на плечо, откуда кот снова начинает схватку с игрушкой. "Насчет работы, Трейси, можно я пойду работать в цирк дрессировщиком котов?" - девушка оставляет этот вопрос без внимания, снова щелкая полароидом, прекрасно понимая, что Курт снова прикалывается. На этот раз коту удается поймать пушистый наконечник когтистыми лапами, из-за чего животное тут же сваливается на траву, накрывая собой запищавшую крольчиху. В этом живом уголке Трейси едва успевает сделать хороший кадр, хотя главная цель ее снимков постоянно скрывается за свисающими до плеч волосами, возясь с животными. "Да не вертись ты," - на этот раз ее просьба все же возымела эффект, и обернувшийся на ее голос Кобейн на мгновение оказывается в кадре, чем девушка тут же пользуется, щелкая кнопкой. - С Днем Рождения, Курт... - утопая в душной темноте и липкой тишине комнаты, шепотом слабо, но слышимо проговаривает Трейси Марандер, крепче прижимая побелевшими пальцами фотографию к груди. Через пару секунд тишину снова нарушают едва различимые всхлипы и тихие рыдания одиноко дрожащей поперек кровати женщины. Ой, да не вечер, да не вечер Мне малым-мало спалось, Мне малым-мало спалось, Ой, да во сне привиделось...