Хрупкие крылья

Linkin Park — Leave Out All The Rest Skylar Grey — Words

      Мужская спина, облицованная крепкими рельефными мышцами, была оголена. Длинные, немного искривлённые пальцы сжимали тёмную хлопковую ткань рубашки. Парень стоял напротив просторного массивного окна и принялся было натягивать одежду на свои широкие загорелые плечи, как остановился, услышав разъярённое: — Гарри Эдвард Стайлс! — деревянная дверь со свистом распахнулась. — Какого, спрашивается, чёрта?       Молодому человеку не требовалось лишний раз заглянуть чуть поодаль — за своё правое плечо, — чтобы осознать: она в бешенстве. Энн Кокс едва ли не отличалась кротким нравом, поскольку держать язык за своими ровными зубами было не в её компетенции. Женщина слишком хорошо распробовала эту грёбаную жизнь на вкус — внимала каждую последующую горечь, словно впервые, — чтобы разменивать правдивые слова на лесть и пустое фамильярничество.       Ещё не так давно, когда любимой традицией Стайлсов являлся ежедневный ужин в тесном семейном кругу, голос Энн отдавал тёплым домашним очагом, некогда мёртвая улыбка Гарри была живой, его верхняя губа подрагивала в лёгком смехе, вызванным очередной до жути неприличной шуткой его старшей сестры Джеммы. Та, к слову, имела глубокий изумрудный взгляд и прекрасные ямочки на розовых щеках, как у брата. Сегодня же подобие этой прекрасной семьи осталось запечатлённым лишь в воспоминаниях немногих приближённых, а также на желтеющих фотоснимках. — Почему это лежало в мусорном ведре? — женщина вновь обратила на себя внимание, заставляя Стайлса резко обернуться, уперев немного озлобленный взгляд в благородные материнские черты лица. — Этим бумагам там и место. — Если ты забыл, то я смею напомнить тебе, дорогой, что это твоё заявление на поступление в колледж, а не макулатура, и место ему в почтовом ящике, а не в мусорном баке!       Кончиком вишнёвого языка парень прошёлся по своей нижней губе, чуть позже в раздражении задевая ту острыми передними зубами. — Я не буду поступать в этом году, хватит! — Гарри пытался сдерживать свой тон по отношению к матери, однако тонкая синяя венка на статной шее выпирала, свидетельствуя о неминуемом раздражении. — Мы уже проходили это дерьмо. — Вот именно, сынок, хватит! — Энн взмыла руками к потолку. — Начни, чёрт возьми, думать о своём будущем. — У меня не будет такого будущего, которое он приготовил для меня, — молодой человек впопыхах накинул тёмную рубашку на загорелый торс, ткань лёгким шелестом проскользнула по гладкой коже.       Стайлс широким шагом направился в сторону матери. Сбитое мужское дыхание было слишком громким. — В этом колледже уже обо всём договорились, Гарри, не будь идиотом! — Кокс едко вцепилась своими тонкими пальцами в белоснежные смятые листы, отчего уголки длинных, покрытых глянцевым красным лаком ногтей оставили глубокие лунки на поверхности бумаги.       Парень подошёл к Энн. Безусловно, их рост имел разительное отличие: женщина смотрелась крайне небезопасно на фоне увесистой фигуры своего сына. Грифели смольных ресниц почти легли на нижние веки, поскольку Стайлс пристально наблюдал за своей матерью и её стойким, непоколебимым поведением. Однако несколько мгновений спустя парень заметил, как Кокс нервно сглотнула остатки слюны, что говорило о её внутренней нервозности. — Я поступлю так, как считаю нужным, мама, — мужская ладонь обхватила мизерную кипу документов. — За тебя уже всё решили, тебе даже не стоит сдавать вступительные, чёрт возьми! Просто отправь эту заявку. Человек нуждается в образовании. Ты не сможешь сам, слышишь? — Я намного способнее, чем ты привыкла считать, — выплюнул молодой человек, стремительным движением выхватывая ненавистные листы.       Буквально за считанные секунды, сжимая в левой, покрытой ссадинами и мозолями ладони ключи от автомобиля, Стайлс оставил позади своих жилистых плеч гниющие страхи, бывалые сомнения и рваные обрывки прошлого.

***

      Белоснежные стены казались девушке грязными. Каждая новая волна запаха сдавливала безобразное горло тугими ржавыми плоскогубцами, поскольку воздух медицинского кабинета был насквозь пропитан стерильными веществами — те обжигали дыхательные пути. Франц выглядела отчуждённо, словно жизненные силы, что ещё оставались в её слабых жилах, покинули немощное девичье тело. Беглый взгляд пал на уродливую ногтевую пластину, местами проглядывающую сквозь марлевую ткань. И даже когда лечащий врач Александрии показался подле дверного проёма, блондинка не смела оторвать глаз от напольного покрытия, затем от своих несуразных коленных чашечек, лишь бы не смотреть в сторону того человека, кто равнодушным хрипловатым басом был готов разорвать сердце её матери в клочья. Женщина заняла соседнее место, изредка сминая и разминая длинные сухие пальцы, где выпирали костяшки.       Александрия не была глупой и понимала: если она не говорит своей семье об ухудшении самочувствия, то это отнюдь не значит, что результаты многочисленных анализов будут хранить молчание, подобно девушке. Немое напряжение повисло в удушливом помещении, когда доктор Кейнс занял сидячее положение за столом, отделанным седым деревом с платиновыми жилками. В прострации Франц примяла сальные пшеничные локоны правой ладонью — та была перебинтована, поэтому все, что вкусила девушка, — глухой отзвук безымянного трения бинта о женский волос. Блондинка пыталась заправить хотя бы пару прядей за уши, однако все попытки были тщетны: тонкие девичьи руки оказались бесполезными, впрочем, как и сама девушка. — Добрый день, — мужской прокуренный голос прорезал тишину.       Александрия опустила бездонный взгляд на широкий, покрытый редкой седой щетиной подбородок своего лечащего врача. Этот человек не вызывал у Франц присущего медицинским работникам доверия. Он, признаться, не обладал обширными знаниями в области хирургии, неуверенность в методах лечения всякий раз проходила сквозь его тупые слова, собственно, это и послужило тому, что контакта у доктора и пациента, как такового, не сложилось.       Самым краем небесного взгляда девушка заметила безликую надежду, что была высечена на красивом, покрытом преждевременными морщинами материнском лице, отчего в области сердца туго кольнуло. Эта сильная женщина не переставала бороться, тратить неподъёмные суммы, унижаться перед каждым знакомым, моля о бесполезной помощи. Эта женщина засыпала с тонкими высохшими дорожками соли на выпирающих скулах, а затем промёрзлым утром дарила искреннюю улыбку своей обречённой дочери. Она была идеальной матерью и могла бы иметь иную судьбу, откажись десяток лет назад от своего чада, служащего семейным бременем. Она ведь действительно могла? — Здравствуйте, мистер Кейнс, — Тереза вздрогнула. — Начну сразу и по существу, миссис Франц, — громоздкая кипа бумаг упала на твёрдую поверхность стола, после чего мужчина запустил свои короткие, покрытые мозолями пальцы между белоснежных листов. — Результаты далеки от нормальных, — тяжёлый взгляд доктора прошёлся по бледному лицу подопечной. — Как Ваше самочувствие, Александрия?       Блондинка понуро молчала, крепко сомкнув челюсти, отчего ноющие дёсны вспыхнули огнём, а в районе острых скул заиграли желваки. Глухой болезненный сип слетел с обветренных девичьих губ. — Значит, картина весьма удручающая, — выплюнул мужчина, обращаясь к женщине. — Появился новый вариант лечения: терапия, затем операция по пересадке кожи, которая будет проводиться согласно недавно разработанной методике, недостаточно изученной. Девочке требуется срочное хирургическое вмешательство, но её организм слишком слаб, — лишь на мгновение повисла удушающая тишина, и материнское сердце было готово остановиться от последующих слов, — это рискованно.       Тереза оставалась неподвижной. Женщина смаковала невысыхаемую соль на своих розовых искусанных губах, изредка делала рваные вдохи, пытаясь оставаться неуслышанной, и, наконец, в поражении расслабила некогда натянутый, словно струна, стан. Будучи отрешенной, миссис Франц выдавила из себя ржавый вопрос: — Можно ли обойтись без операции? — Александрия, — лечащий врач обратился к девушке, — не могла бы ты оставить нас?       Та, в свою очередь, ответила несколько сдавленно и довольно избито: — Я хочу это слышать.       Массивные мужские плечи напряглись под белоснежным, местами плохо отглаженным медицинским халатом. Собравшись, мистер Кейнс произнёс: — Что с операцией, что без, — тяжелый, угрюмый, полный сожаления взгляд пал на изнеможённую женщину, — Александрия может не выдержать. Я не хочу давать Вашей семье ложных надежд, миссис Франц, но при первом варианте есть хотя бы вероятность того, что она выживет. И за это, я считаю, стоит бороться. Конечно, предоперационная терапия способна уничтожить некоторые клетки организма: возможно, выпадут все волосы, узлы разбухнут, девочка наберёт вес, какое-то время будет прикована к постели — но помните, что она будет иметь шанс на жизнь... — А может и не иметь, — дерзко добавила Александрия, прерывая доктора. — Это, кстати, более правдивый вариант развития событий. — Если ты решишь отказаться от лечения, то совсем скоро не сможешь ходить, твои мышцы атрофируются, кожа окончательно утратит действующие функции, горло начнёт раздирать до такой степени, что глоток воды станет для тебя невыносимым. Чуть позже ты перестанешь шевелить пальцами и даже говорить, — лечащий врач на мгновение замолк, осёкшись. — Дорогая, каждое утро ты будешь просыпаться и немного умирать.       Франц криво усмехнулась, полностью прикрыла веки, чувствуя, как тонкие кисти смольных ресниц прилегают к нежной иссиня-прозрачной коже нижнего века. Несколько позже гортанный, такой тупой и отчаянный смех вырвался из женской груди. Она десяток лет ждала этих слов: догадывалась и не грезила о счастливом конце столь удручающей истории, — однако заставила себя заглушить эту дикую и нестерпимую боль под натиском изумрудного, местами холодного, но такого воодушевляющего взгляда. Лишь на мгновение отчуждённый смех стал более приглушённым, поскольку Александрия с горечью осознала самую большую ошибку жизни: она позволила себе быть счастливой, предвкушая тонкую костлявую кисть на своём опустившемся плече.       Это невыносимо: иногда перекидываться колкими шутками со своими друзьями и вести привычный образ жизни. Это непростительно глупо: чувствовать боль во всех гребаных конечностях, едва ступать по прохладной земле и дарить сквозь высохшие слезы свою широкую улыбку, подкрепляя её словами "мне лучше, мам, я люблю тебя". В конце концов, это нереально больно: дышать и осознавать, что приближающаяся смерть беспощадно ласкает твой затылок.

Сухие губы нежно прорезают синеву; И сердце талое внимает то, что больно. Девчушка рьяно отторгает тишину; Она достойна, слышите? Достойна.