Покорение второго измерения: пропущенная сцена

Пожалуй, Другоеизменениеинатор стал одним из самых успешных изобретений Дуфеншмирца – по крайней мере, он работал так, как было задумано. Кто бы мог подумать, что в параллельном мире он уже захватил власть во всем Триштатье! Сейчас это знание придавало доктору уверенности, ведь если «альтернативный он» смог это сделать, Дуфеншмирц из первого измерения сможет тоже. Хотя, конечно, он не был таким злым, как его «дубль»: в его сознании правление в Триштатье не подразумевало тиранию и запугивание, роботов, которые убивают, если им не предъявишь паспорт, одинаковую одежду на всех горожанах, отсутствие лета... Это было не то, к чему он стремился. Разумеется, нет. Это был сложный, временами смертельно опасный, но интересный день. И теперь братья Финес и Ферб решились пожертвовать памятью об их приключениях, чтобы не разлучаться со своим питомцем. Это было несправедливо: мальчики пять лет и не подозревали о том, что их домашний утконос ведет двойную жизнь, но, даже узнав, не отказались от него, а проявили себя настоящими друзьями, вместе защищая Триштатье, и, в конце концов, рискуя своими жизнями, чтобы помочь ему. Они были вправе помнить это. Их изобретения, которые только что боролись с Нормботами, лежали тут и там: некоторые были сломаны, другие просто обесточены. Но запас прочности у них был гораздо выше, чем у любого Инатора Дуфеншмирца, и он с долей смущения признался себе, что ему есть чему поучиться у этих одиннадцати- или двенадцатилетних мальчиков. Доктор как раз собирался поинтересоваться у рыжего и более разговорчивого из братьев, куда именно они обычно устанавливают кнопку самоуничтожения, когда кто-то взял его за плечо и буквально оттащил в сторону. – Доктор Дуфеншмирц, – чеканным тоном произнес майор Монограмм, – ваши воспоминания тоже будут стерты. – Что? Но я не хочу! – от возмущения в его речи сильнее прорезался немецкий акцент. – Зачем? – Чтобы вы не беспокоили юных хозяев агента P и не подталкивали их на тропу зла... – Да я и не думал! – перебил ученый. – И, – как ни в чем не бывало продолжил Монограмм, – чтобы у вас не было соблазна снова отправиться путешествовать по измерениям, а у нас – проблем со стиранием памяти. Воспоминания сохранят только мои агенты, Карл и я – это уже решено. Машины Организации скоро прибудут, и вы поедете с нами, – майор удалился, не ощущая необходимости выслушивать протесты. Дуфеншмирц вздохнул, угрюмо сверля взглядом спину главы О.Б.К.А.: теперь спрашивать мальчиков о чем-либо не было смысла – он все равно забудет их ответ, как забудет и весь этот день, и их общие приключения, и своего куда более злобного двойника и... И он должен поговорить со своим врагом – сейчас. – Эй, Перри Утконос? – нерешительно позвал ученый. Агент P оторвался от созерцания Ферба, развлекавшего детей разыгрыванием пантомимы своего сражения с роботом. – Можно тебя на пару слов? Он повел Перри за одну из металлических конструкций непонятного предназначения, которых на крыше было вдоволь: туда, где шум толпы не мог их побеспокоить. Доктору пришлось опуститься на колени и присесть на пятки, чтобы быть лицом к лицу со своим маленьким врагом. – Перри Утконос, до того как мне сотрут память, я хотел бы сказать тебе: может, это глупо так говорить злому ученому, но, в общем, я не такой плохой, как... как «параллельный я». Вот... Дуфеншмирц хотел сказать еще что-то, но не знал, как подобрать слова. Несколько секунд он просто водил пальцем по бетонному полу у своего колена, будто это должно было что-то означать. Затем поднял взгляд на агента и продолжил: – И если я однажды поймаю тебя так, что ты не сможешь сбежать, то можешь не волноваться – я не превращу тебя в киборга. Потому что... – теперь злой ученый сомневался, стоит ли продолжать. Он же не собирался действительно говорить то, к чему вопреки голосу разума подвел разговор? – Ладно, как бы ты ни отнесся к тому, что я скажу, я забуду это, зато ты будешь знать, так? Агент P настороженно кивнул. Доктор сделал глубокий вдох, призывая свое сердце перестать так больно колотиться о ребра. – Перри, я никогда не превращу тебя в киборга, потому что... Потому что ты очень дорог мне таким, какой ты есть – давай назовем это так. Агент P в крайнем изумлении уставился на своего донельзя смущенного и даже слегка порозовевшего врага. – Ну вот, я знал, что так будет, – зачастил Дуфеншмирц, старательно отводя глаза и пытаясь заставить свой голос звучать ровно. – Можешь не объяснять, я знаю, что это неправильно. Агент P по-прежнему удивленно смотрел на ученого. Точнее сказать, он не был уверен, что смотрит именно удивленно – необходимость двадцать часов в сутки изображать безмозглую домашнюю зверушку, которая, как любит говорить Финес, «такая ленивая», а остальное время сохранять каменное лицо, сражаясь со «злом», сделала его практически неспособным нормально выражать эмоции. Его удивление вполне могло выглядеть как недоверие, насмешка, презрение... – И я знаю, – все еще избегая смотреть на Перри, продолжал Дуфеншмирц, – что ты ненавидишь меня так же, как мне, будучи твоим врагом, полагается ненавидеть тебя. Но я не могу... Перри перебил его тем способом, который нашел вдруг единственно подходящим и верным: просто притянул доктора к себе, заставляя склониться вперед, и обнял, прижавшись виском к его горячей щеке. Он боялся, что ему станет не по себе, но неожиданно обнаружил, что это было так правильно, именно так, как нужно – и стало еще лучше, когда Дуфеншмирц обнял его в ответ. И эти объятия значили больше, гораздо больше, чем тысячи слов.