Я хочу жить!

Когда я был на третьем году обучения в средней школе, у меня стали появляться резкие головные боли, и я не придавал им большого значения, списывая все на пониженное давление от перемены погоды или на что-то в этом роде, до тех пор, пока меня не начало тошнить, а боли в голове обострились. Я рассказал обо всем родителям, и моя мама повела меня ко врачу. После обследования врач поставил мне страшный диагноз - опухоль головного мозга. Меня положили в больницу. Целую неделю меня поднимали с самого раннего утра и весь день делали всякие анализы. После этого начались длительные процедуры, целью которых являлась подготовка моего организма к операции. Через семь месяцев мне сделали операцию. Опухоль была устранена. После операции я проходил трехмесячный курс реабилитации. Через год в моем мозгу опять обнаружилась уже быстрее разрастающаяся опухоль. Меня снова положили в больницу, взяли у меня анализы, сделали мне все те же процедуры и повторно прооперировали. Но через полтора года все вновь повторилось. На этот раз появившаяся в моем мозгу опухоль повлекла за собой некоторые осложнения, из-за которых операцию по удалению опухоли можно будет провести не менее, чем через два года, да и то мой организм может не выдержать этой операции и все может закончиться летальным исходом. Мне назначили новые, еще более невыносимые процедуры. Куда меня только за полгода пребывания в больнице не успели исколоть. Из-за всех этих уколов я не мог нормально сидеть, и спать мне приходилось на животе. Иногда у меня случались припадки, во время которых мне казалось, что мой череп готов в любой момент расколоться от внезапно пронзившей мою голову адской нестерпимой боли. Один раз во время такого припадка я вообще упал в обморок и долго пролежал без сознания. Когда опухоль в моей голове была обнаружена в первый раз в моем сердце зажегся огонек надежды на светлое будущее, который с каждым годом все угасал и угасал, в конце концов оставив после себя зияющую пустоту. Я престал надеяться. Надежда - это самообман. Я перестал мечтать. Мечта - это пустой звук. Я перестал во что-либо верить. Вера - это ложь, сладкая, заманчивая, хоть я от нее и отвернулся, все равно продолжавшая манить меня к себе. Запах медикаментов, стоны больных из соседних палат, белые стены - все это давило и душило меня. Я с противной, сдавливающей мою грудь тяжестью ощущал, как моя болезнь проникает в каждую мою клеточку, разрушает ее и медленно убивает меня, растягивая удовольствие и наслаждаясь моими муками. Врачи все время рассказывали мне чудную сказку о том, что все будет хорошо и что я смогу выкарабкаться, но я прекрасно знал, что они все лгут и своей сладкой ложью просто пытаются утешить меня. Мне не выжить. Мой организм не справится с третьей операций, а если и справится, то опухоль все равно возвратится ко мне и врачи уже точно не попоют песенку о моем выздоровлении. У моей мамы при виде моего жалкого усугубленного состояния все время вставали слезы на глазах, которые она старательно пыталась скрыть от меня. Наверняка мой лечащий врач прямо сказал ей о том, что мне долго не протянуть. У меня все время возникало ощущение, что я падаю с высокой скалы прямиком в бушующее черное море и все никак не могу приземлиться. Мне так хотелось, чтобы мое падение наконец завершилось и я начал погружаться на глубокое дно, постепенно успокаивающегося моря. Я перестал улыбаться. Даже натянуто... для родителей. Каждый день, по утрам, в зеркале на меня смотрел своими безжизненными, не выражающими никаких признаков эмоций мутно-бирюзовыми глазами, бледный, беловолосый, выглядевший старше своих лет, парень. Когда во мне прочно закрепилась мысль, что ничего уже не станет прежним, в мою жизнь внезапно ворвалась она. Как-то утром я, совершенно ни о чем не думая, медленно плелся до процедурного кабинета. Дойдя до места назначения, я на некоторое время застыл перед дверью процедурного кабинета, услышав чей-то заливистый смех. Сначала я подумал, что у какого-то душевно неуравновешенного человека случился нервный срыв. Я нехотя вошел в процедурную и встал в нескольких шагах от медсестры, сидящей рядом с какой-то девушкой, как раз-таки и являющейся обладательницей того самого громкого смеха, который она, что-то негромко пробормотав медсестре, испустила вновь. Пока не сразу заметившая меня медсестра ставила мне капельницу, я стал невольно разглядывать обладательницу звонкого смеха. Все равно мне было больше нечем заняться. Надо же как-то разнообразить свое существование. У нее были длинные, пребывающие в явном беспорядке волосы цвета вороньего крыла. Кожа у нее была почти такая же бледная, как и у фарфоровой куклы. Рост у нее был совсем невысокий. Тельце худенькое. Обычно у парней моего возраста вовсю гормоны играют, но в своем нынешнем, апатическом состоянии меня оставили совершенно равнодушным линии ее груди, выглядывающие из небрежно расстегнутых пуговиц ее помятого пижамного костюма. На вид ей было лет семнадцать. На сумасшедшую эта юная особа совсем не походила. Когда медсестра поставила мне капельницу, она опять подсела к этой странной девчонке и принялась с ней что-то в пол голоса оживленно обсуждать. Вскоре медсестра куда-то ушла. Странной девчонке определенно спокойно на месте не сиделось. Она раскачивала ногами, шевелила пальцами руки, на которой в ее вену была воткнута иголка такой же капельницы, как и у меня, и весело крутила головой по сторонам. Наши взгляды встретились. Я отвел взгляд в другую сторону, но было уже поздно. Эта девчонка, видимо решив, что я глазел на нее, горя нерешительным желанием пообщаться с ней, подсела поближе ко мне, притащив с собой свою капельницу, и начала трещать. Я отвернулся от нее, всем своим бесстрастным видом намекая ей на то, чтобы она избавила меня от своего общества, но она, совершенно не обращая никакого внимания на мое равнодушие, продолжала говорить. Девчонка задавала мне какие-то вопросы, но я попросту игнорировал их, с нетерпением ожидая, когда же она наконец оставит меня в покое. Мне так хотелось закатить глаза, когда эта девчонка рассказывала мне про свою утыканную уколами попу, на которой ей больно сидеть и лежать, а после этого еще и спросила не мучает ли меня такая проблема. Уж конечно, стану я рассказывать ей о своей заднице! После того, как медсестра вернулась и освободила меня от капельницы, я быстрым шагом направился прочь из процедурной к своей палате, надеясь наконец спасти свои уши от болтовни той девчонки, но она, как на зло, последовала за мной! Она дошла вместе со мной прямо до моей палаты и собралась уж было проскочить внутрь, но вдруг, к моему облегчению, ее кто-то позвал, и она, попрощавшись со мной, вприпрыжку ускакала восвояси, но надеяться, что я раз и навсегда избавился от нее было бесполезно, она уже узнала где находится моя палата. После этого я каждый день встречался с этой девчонкой в процедурной, даже когда приходил туда специально пораньше или попозже, чтобы только не пересекаться вместе с ней, а потом она бесшабашно вваливалась в мою палату и терроризировала меня весь день, за исключением тех моментов, когда мне и ей нужно было идти на разные процедуры. Звали эту надоедливую девчонку Куросаки Карин. Позже я узнал, что у Карин такой же диагноз, как и у меня и что операция ей назначена через год, но врачи говорят, что она, как и я может не справится с этой операцией. Я совершенно не понимал, как при таком раскладе ей удается оставаться такой спокойной. В течении нескольких недель я игнорировал ее, мечтая, когда же ей наконец наскучит мое молчание и она прекратит досаждать меня. В конце концов я не выдержал и накричал на нее, но моя ругань ее ничуть не задела. Карин лишь недовольно сдвинула брови, скрестила руки на груди и произнесла: - Ты пыхтишь, как старый дед! Так как Карин торчала в моей палате практически весь день, она соответственно много раз пересекалась с моими родителями. - Какая милая девочка! - с улыбкой восклицала мама после общения с Карин, оставшись со мной наедине. В общем Куросаки Карин была приписана в мои будущие невесты. Эта девчонка вмешалась не только в мою жизнь, но и в мои мысли, до ее появления с корнем направленные на размышления и смерти и о своем бессмысленном существовании. Постепенно я начал привыкать к Карин, и когда ее не было рядом со мной я ощущал противную тоску, сдавливающую мою грудь. В итоге Карин все же удалось немного разговорить меня. Мои внятные, не расплывчатые ответы, которые я изредка давал ей ранее, обрадовали Куросаки, и она сделалась еще болтливее. С каждым днем дистанция между нами все сокращалась и сокращалась. Куросаки Карин удалось немыслимым образом с легкостью разрушить выстроенные мною невидимые стены и пробить стальную, ледяную броню, которой я оградил свое тут же заколотившееся в бешеном, живом ритме сердце. У меня появился аппетит. Я начал лучше спать, стал более разговорчивым и гораздо охотнее отвечал на вопросы Карин и даже сам спрашивал у нее о чем-то или без ее просьбы рассказывал ей о себе. Я даже и не заметил, как влюбился в нее. Она испытывала ко мне те же чувства. Карин начала смущаться меня. Если раньше она совершенно спокойно проходила в мою комнату во время того, как я переодевался, то теперь, застукав меня с обнаженным торсом, Карин краснела, бормотала извинения и резко закрывала дверь моей палаты. Первый шаг сделала Карин. Она, залившись румянцем до кончиков ушей, спросила у меня: - Тоширо, а как ты ко мне относишься? Я собрал всю свою волю и решимость в кулак и наконец-таки признался ей: - Ты шумная, взбалмошная, надоедливая, назойливая, неугомонная, но, не смотря на это, ты все равно мне нравишься. Я не знал, что ожидает нас впереди и даже боялся задумываться об этом, но мне все равно хотелось быть рядом с ней. Карин изменила меня, вернула к жизни. Я смог открыться ей, рассказать о своих страхах о смерти. Это было очень сложно, я думал, что она, беря во внимание всю ее легкомысленность и беззаботность, не будет в состоянии понять меня и не сможет с серьезностью до конца выслушать мои слова, но она ни разу не перебила меня, а в конце моих откровений крепко обняла меня, погладила по голове и сказала, что сама боится того, что ее жизнь может совсем скоро оборваться, но это не повод впадать в депрессию и морально уничтожать себя. - Все мы не вечны. Каждого человека в конце или даже в самом начале его жизненного пути ждет один и тот же финал. Смерть поджидает нас на каждом шагу. Мы умираем не только из-за болезней и старости, но и еще от различных несчастных случаев, от которых не застрахован ни один человек, поэтому каждый день нужно проживать, как последний, - успокоила она меня. После этого мы с Карин каждый день, вечером собирались в ее палате и устраивали часы откровений, рассказывая друг другу обо всех своих душевных переживаниях и сердечных шрамах. Оказывается пять лет назад мама Карин погибла в автомобильной катастрофе. Карин стала для меня очень дорогим и близким человеком. Я по-настоящему полюбил ее. Мне нравились ее всегда искрящиеся весельем и жизнерадостностью серые глаза. Я любил ее милую, лучезарную улыбку. Мне нравилось держать ее за руку и, крепко обнявшись, сидеть вместе с ней в каком-нибудь тихом укромном местечке. Карин все время улыбалась, и ей каким-то мистическим образом удавалось передать свой энтузиазм мне. Я никогда не забуду наш первый поцелуй. Он вышел очень чувственным, робким и нежным. Хоть все во мне и трепетало, когда Карин находилась рядом со мной, я все равно из-за своего серьезного, упрямого характера вел себя сдержанно, маскируя все свои чувства к Карин за недовольным ворчанием. Поздно вечером Карин на цыпочках пробиралась в мою палату, залезала ко мне на койку, укрывалась моим одеялом, прижималась ко мне, целовала в лоб или в щеку и заспала. Но жизнь наша текла не так безоблачно и спокойно, как может показаться на первый взгляд. Нас обоих мучили сильные головные боли. Жгучая боль, как паразит, разъедала меня изнутри, когда я наблюдал, как Карин беспомощно корчится на постели от адской головной боли, вцепившись в свои волосы. Как же мне безумно хотелось забрать всю ее боль себе! Я ничего не мог для нее сделать, кроме как прижать ее хрупкое, слабое тело к себе, уговорить ее зубами вцепиться в мою шею, чтобы хоть как-то облегчить себе боль, и нежно гладить ее по голове. Вскоре Карин сделали операцию. Я жутко переживал за нее. Операция прошла успешно, и жизнь Карин оказалась вне опасности. Я целый день, до ночи просидел в ее палате и ждал, когда она очнется от наркоза, а потом врач отправил меня обратно в мою палату. Когда я наконец-таки смог встретиться с Карин я в первую очередь крепко обнял ее и поцеловал в лоб. Перед операцией Карин побрили голову, поэтому после операции она весь день ходила в черной тонкой шапке и целую неделю после потери своей шикарной длинной шевелюры пребывала в унылом состоянии и с наигранной печалью в голосе, сидя на моей койке, причитала: - Меня теперь, безволосую, никто замуж не возьмет! Когда еще эти волосы отрастут?! - Я возьму, - улыбаясь, успокаивал я ее. Карин смеялась в ответ на мои слова, обнимала меня за шею, целовала в губы и шутила: - Да больно мне сдался такой старый ворчливый пердун, как ты! Через три недели после операции Карин умерла. О том, что операция Карин прошла успешно я услышал от самой же Карин. Наверное она солгала мне, потому что хотела в последние дни своей жизни провести со мной в спокойствии и беззаботности и не желала видеть мое трагичное, страдальческое выражение лица, которое я бы, даже если бы и очень постарался, не смог бы изменить. Конечно же я заметил, что после операции Карин стала гораздо слабее, чем раньше, начала медленнее передвигаться и больше лежала в постели, но я думал, что это просто побочный эффект от операции и что вскоре она начнет крепнуть и выздоравливать. Карин промучилась в своей постели около двух часов. Хоть было и бесполезно, она все равно до последнего цеплялась за свою жизнь, всеми силами стараясь не дать болезни целиком и полностью завладеть ею. Я все это время был рядом с ней и крепко держал ее за руку. Мои глаза щипали от подступивших к ним слез. Перед тем, как отойти в мир иной Карин попросила меня прожить свою жизнь за нас обоих и сказала, чтобы я не смел отправляться следом за ней в ближайшие сто лет. Умерла она с умиротворенной улыбкой на лице. Я долго плакал после ее смерти и около месяца проходил ни жив ни мертв. Несколько раз ко мне даже приходила безумная мысль наложить на себя руки, но я всеми силами держался и терпел ради Карин. Я каждый день твердил себе, что с моей стороны было бы слишком жестоко и эгоистично по отношению к Карин обрывать свою жизнь, спасти которую все еще есть небольшой шанс. Мои старые страхи вышли из тени и стали зловеще нависать надо мной, грозясь поглотить меня целиком, а зудящая боль и тоска в моей груди с каждым днем только усиливались. Я выкарабкался из всего этого ада только благодаря намертво отпечатавшимися в моей памяти воспоминаниями о времени, проведенном вместе с Карин. Со временем кровоточащая рана в моем сердце стала заживать, оставив за собой грубый, неизлечимый шрам. Я начал медленно подниматься на ноги, задавшись целью исполнить последнюю просьбу Карин. Карин всегда была сильной и до конца жизни шла с уверенно поднятой головой и широкой улыбкой, и я должен последовать ее примеру и твердо, без оглядки, как бы сильно жизнь не калечила меня, отбросив в сторону все сомнения и сожаления, пройти весь свой путь до конца, чтобы потом ни о чем не сожалеть и с чистой совестью встретиться с Карин на том свете. Если бы не Карин, то я бы уже давно погрузился на самое дно, стремительно затягивающей меня бездны страха, отчаяния и безысходности. Я действительно по-настоящему полюбил Карин. Она всегда будет занимать особое, значимое место в моем сердце. Теперь я могу верить в то, что моя операция пройдет успешно, я полностью выздоровею, болезнь больше никогда не вернется ко мне, меня выпишут из больницы, я смогу закончить школу, потом поступлю в университет и там познакомлюсь с какой-нибудь девушкой, которая сможет заполнить зияющую пустоту, образовавшуюся в моем сердце после смерти Карин. Мы вместе выпустимся из университета, найдем работу, поженимся и заведем детей. И хоть в свои мечтания о будущем я не могу включить Карин, память о ней всегда будет согревать меня и в самые тяжелые жизненные, казалось бы, безвыходные ситуации не позволять мне упасть на колени и заставлять меня двигаться только вперед. Спасибо, Карин, благодаря тебе я могу твердо сжать руки в кулаки, бросить вызов своей болезни и каждый день, невзирая на все боль и страдания, не переставать упорно твердить себе: я хочу жить!