A fox, a rabbit and a cabbage

Вот он, этот город. Вот гостиница, вот двуспальная кровать, вот дурацкий ковер с длинным ворсом. Вот окно, за окном – ночь никак не уляжется на клинья света. Вот он, порочный бессмысленный оплот, принимающий любое отребье. На каждом шагу улыбчивые лица с огромными зрачками. Тянут руки, чтобы припорошили белым. Все несчастные дрожащие люди. Лестер думает, что он и сам – несчастный дрожащий человек; пальцы, однажды умытые кровью, сродни тем, что собирают кокаин по засраному столу и пихают в ноздри. От перемигивающихся то и дело флуоресцентных вывесок невозможно ни расслабиться, ни уснуть, но разве кто-то приезжает в Вегас за покоем? Когда хочешь что-то спрятать – кладешь на самое видное место. Спрятать себя – значит изжечь собственную тень светом и обернуться слепым пятном; сунуть руки в карманы и без сомнений обратить взор в завтра, которое может никогда не наступить. У "завтра" Лестера есть лицо, но и сотни личин тоже есть. "Кто мы сегодня?" – вот все, что дозволено спросить. Лестер зябко трет одну ступню об другую, смотрит на чемодан и нелепый ковер и не понимает, как он тут оказался; топит пальцы в ворсе, снова смотрит на чемодан. В нем столько наличных, сколько Лестер мог наблюдать лишь в фильмах. Положим, капуста в наличии, так кому же быть лисой? Лестер говорит: — Люблю деньги. Давай купим что-нибудь ненужное. — Лестер, – Лорн смотрит укоризненно, как на буйное дитя, и улыбается. От этой улыбки Лестер активнее потрошит мини-бар. Он пьет, заглушая визг нервной системы, пьет и почти не отрывает испытующего взгляда от Лорна. Щеки его горят нездоровым румянцем, губы бледны. Несчастный, дрожащий человек. — Что, Лестер? – Лорн даже не смотрит на него, увлеченный содержимым кейса, которого Лестеру не разглядеть, да и не хочется. Его покойную мину Лестеру всегда хочется припечатать обидным словом. — Ты таким, – он неловко дергает себя за прядь волос, — красивый. О, черт. Лестер растягивается на кровати. В ушах так гудит, что он не уверен, отвечает ли Лорн что-нибудь. В какой-то момент это перестает быть важным, как и глупые неправдивые слова, что срываются у него с языка. Кажется, ему все же удается подремать с подачи тошнотного белого рома, потому что Лестер моргает всего раз или два, а следующее, что видит – лицо Лорна, склонившегося над ним. — Я тебя ненавижу, – Лестер произносит это, как желал бы соседу доброго утра – с такой легкостью, словно ничего не может быть проще. — Я закончил, – почти доверительно сообщает Лорн и расстегивает манжеты. Лестер перехватывает до нелепого костлявое запястье – это руки серийного убийцы, серийного убийцы, Лестер, – не представляя, что должно следовать за этим. Лестер вдыхает так полно, как вдохнул бы смертник в свой последний час. Но воздуха все равно не хватает, и Лестер задыхается, когда Лорн садится сверху, и цепляется за жилистые бедра как утопающий. Лорн неторопливо расстегивает пуговицы, пока Лестер возится с его ремнем. Он избегает вопросов к себе, поэтому задает их вовне: — Почему ты это делаешь? Лорн задумчиво проезжается задом по его ширинке; Лестер возмущенно шипит. — Почему нет? Любить дьявола как слепец. Если бы Лестера попросили назвать переломный момент, в который падение стало неотвратимо – он бы вспомнил расстегнутые манжеты. Случавшаяся между ними невнятная близость теперь не казалась Лестеру такой критичной. Малые огрехи можно спрятать, даже если постыдно быстро спускаешь, задумываясь о них; а то, что происходит сейчас, разве спрячешь? Позади твоя жизнь, а где-то здесь ты кладешь Лорна спиной на кровать и тянешь с узких бедер брюки вместе с бельем. Позади твои жены разной степени разложения, здесь – беловолосый убийца разводит колени. Старый Лестер убежден, что Лорн не из тех, кого можно опрокинуть и… старый Лестер вряд ли захотел бы произнести подобный абсурд. Но новый Лестер заводится с полуоборота, когда Лорн тянет его вниз, чтобы нашептать в ухо: — Опять выдумываешь правила? Стравить лисью улыбку: — Таким робким ты мне не нужен. Выдохнуть: — Лестер. Лестер. Любить дьявола как праведник. Лестер ничего не знает о том, что делать в такой ситуации и как должны функционировать эти нездоровые отношения, но Лорн уверенно тянет его за водолазку – а значит времени на осмысление нет. Зато есть въевшийся в нёбо привкус рома и ноги Лорна, скрещенные на пояснице. Лицом к лицу, как старая парочка? Что такое, Лестер, ты меня больше не любишь? Лестер на пробу дотрагивается до поросшей седым груди, увереннее – обводит большими пальцами выступающие ребра и худой живот; талия Лорна кажется ему совсем тонкой, будто ее можно дважды обхватить руками и еще останется место. Иногда Лестер не понимает, как может уместиться столько жестокости в таком маленьком человеке. Лорн садится, ближе подтягивая Лестера, и поочередно кладет его ладони себе на бедра. Лестер инстинктивно стискивает его ноги, непривычкой прощупывая сухие мышцы, и защипывает больно мясо и кожу, когда Лорн расстегивает ему брюки и вползает ладонью в трусы. — Черт, а ты не любитель прелюдий, – Лестер говорит, чтобы не молчать, и дышит более шумно, чем ему самому хотелось бы. Лорн прикусывает изнутри губу – отчасти удерживая улыбку, отчасти потому, что Лестер поглаживает его между бедром и тазобедренной костью – и размазывает скоро проступившую каплю смазки по головке. Лестер сдается ему и, зажмурившись, стонет низко и гортанно. — Честно говоря, я вообще не знаю, что ты любишь, – тихо и почти бессознательно бормочет Лестер, наклоняясь, тычась губами Лорну в скулу. Ответ Лорна растворяется очередной неизвестностью, потому что Лестер охватывает его член тоже, и Лорн закусывает его плечо до синяка, и он весь горячий как еб твою мать, и Лестер забывает, о чем думал только что. Лестер смотрит вниз: на то, как сам же оттягивает вниз кожицу с яркой и темной головки, на то, как двигается рука Лорна, и как он изгибается в спине, чтобы терзать чужое плечо. Кусачий. Слово приходит случайно и сразу обрушивается в живот, новым витком накручивая нервы на мышцы, а мышцы сводя намертво. И то, как Лорн дрочит ему, натирая член об живот, неудобно зажимая собственную ладонь, совсем не способствует расслаблению. — Я прибрал в тумбочку лосьон из душевой, – наконец говорит Лорн. Лестер следует инструкции быстрее, чем понимает ее смысл, а когда понимает – ругается про себя. Лорн откидывается на подушки – это хорошо, потому что Лестер вряд ли смог бы отстраниться хоть на секунду – и потягивается, краем глаза наблюдая за его торопливыми движениями. Если у Лорна внутри что-то и происходит, то он никак этого не показывает; но вечно нервному Лестеру, осознает он это или нет, нужны не душещипательные разговоры, а любовник с хорошим стояком. А уж на это жаловаться не приходится. — Надеюсь, я не должен был догадаться сунуть куда-нибудь презервативы, – Лестер ухмыляется, и где-то на дне его глаз пляшет истерика. — Ты чем-то болеешь? Чем-то, что передается половым путем? – Лорн очень серьезно смотрит ему в лицо, прежде чем расплыться в улыбке. — Я тоже так не думаю. Лестер закидывает его ногу себе на плечо и тянется вперед, закрывает от тусклого света лампы; Лорн прихватывает его за шею, треплет загривок. Пожевывает губу, и на этот раз явно. Я хочу, чтобы ты кусал меня. Давай, давай, давай! Лестер смазывает пальцы лосьоном – несет неестественно приторными цветами, не стал бы он мыться в этой гостинице, – вдыхает поглубже и мысленно благодарит все пидорские комедии и даже так и не удавшийся опыт анального секса со своей ныне покойной женушкой. Все эти знания как нельзя кстати; кто бы подумал, что пригодятся? Лестер мажет Лорну лосьоном между ягодиц, тот чуть вздрагивает от холодка; массирует подушечками пальцев тугой вход – больше от неуверенности, чем со знанием – и с каждым новым движением нажимает все плотнее, пока Лорн не принимает его до первой фаланги. Лорн, не рассчитывая на подобную сноровку, даже ерзает под лаской. — Умеешь ты удивлять, – глаза Лорна поблескивают, щеки и скулы подернуты красноватым. Сказать, что Лестер доволен результатом – ничего не сказать. До головокружения пахнет жаром и солью. Лестер чуть нервничает – по привычке, – но даже его деликатности не хватает на то, чтобы ждать дольше. Он скользит глубже, растягивая неподатливый зад двумя пальцами; хлюпает лосьон, колотится сердце, Лорн горячий, горячий, горячий. Лестер не замечает, как начинает долбить его с остервенением, лихорадочно облизывая губы, сжимая до красных отметин его бедро. Почти не смотрит в лицо, только отстранено следит за тем, как стекает капля пота по его напряженной шее, когда Лорн вцепляется в спинку кровати. Из транса выводит звук – Лорн резко и очень по-животному взрыкивает под ним, – Лестер замирает и тут же начинает суетиться: — Прости, – извиняется машинально, — это больно? — Лестер, я тебе рожу откушу, – Лорн опять рычит, слова сейчас тоже не его сильная сторона. — Трахай меня или слезай. — Господи, – Лестер стонет несдержанно. — Вот же ебливый сукин сын. И пусть Лорн совершенно некрасив – Лестер этого не видит и ему это не кажется важным. Ему все нравится в Лорне так, как может нравиться зверь. Особенно когда Лестер все-таки проталкивает свой сочащийся член в его разгоряченное тело, и внутри у него, конечно, много уже, чем привычно Лестеру, и Лорн прогибается в пояснице, и собирает пальцами простыни, и ему так сильно шибает в нос долбаными цветочками, их потом, и крепче всего – мускусом от Лорна. Разве он может быть некрасивым сейчас? Лестер натягивает Лорна за бедра, и того прошибает судорогой. — Кажется, теперь я кое-что знаю о тебе, – выдыхает между рывками. Лорн молчит, только дергано вздыхает и дышит через рот, и у него совсем мокрая шея, спина и под коленями. Лорну нравится это выражение лица Лестера, когда тот не думает обо всем таком важном и бессмысленном: его взгляд становится темным, а губы легко растягиваются в торжествующей улыбке. Но, пожалуй, больше всего ему нравится, как милый недотрога Лестер может вести себя, если его хорошенько разогреть; Лорн что-то такое решил еще в больнице, а потом – когда Лестер, срываясь на крик и на шепот, вещал ему в телефонную трубку о том, как убил свою жену. Лорн все думал: этот мальчик такой сумасшедший. В чем-то он остался прежним – сумасшедшим. Ничего такого Лорн не рассказывает Лестеру; только кусает все, что попадется под клыки, и прогибается порой так сильно, что касается грудью – его груди. Укусы саднят, но это неважно. Кровь закипает там, где впивается Лорн, и кажется, что кожа сейчас разойдется с треском. Лестер давно не думал так много о чужом удовольствии, и вместе с тем – так мало думал вообще; голова пустеет тем быстрее, чем громче вздыхает или порыкивает Лорн, чем размашистее и чаще двигаются его собственные бедра. Двигаются сами по себе, потому что не он хозяин своему телу, а сиплое дыхание скупого на реакции Лорна, и Лестер выдаивает из него каждый вздох и полустон. Господи, это самые нездоровые отношения. Лестер подумает об этом, когда его член не будет так глубоко долбить задницу Лорна. Тогда надо долбить почаще. У Лорна до голых белков закатываются глаза – да, да, да, – он вцепляется короткими ногтями в лопатки Лестера и все равно умудряется оцарапать; и не целует – глодает шею. Он голоден и груб и, кажется, если бы мог – действительно начал бы жрать заживо. — С-сука! Зубы! – Лестер почти кричит: от возбуждения, не от злости. Больно хватает Лорна за волосы – неожиданно мягкие и с ума сойти какие белые – и оттягивает назад голову, оттаскивает, как дикую собаку. Как чьи-то волосы могут возбуждать вообще, мать твою? Лорн скалится, раззадоренный его резкостью, и отвечает разок полным и щедрым стоном, прежде чем сомкнуть руки на горле Лестера. Душит не в шутку и не играючи: проще было бы разогнуть металлические прутья, чем эти пальцы. Лестер и не пытается: инстинкт самосохранения отказывает ему полностью, зато очень остро чувствуется подгоняемый асфиксией оргазм. Лестер хрипит: — Не… на… ви… Сознание расплывается, и в ушах снова так громко, что чудится вой полицейской сирены. Надвигающаяся темнота медленно сжирает лицо Лорна чернильными пятнами, и тогда Лестер клянется, что будет любить дьявола как бога.