Если закрыть глаза...

Если закрыть глаза, то можно на мгновение попасть в собственное прошлое. Туда, где в эмоциональной памяти до сих пор живы минуты, наполненные любовным трепетом и болью страданий, туда, где в тишине разума притаились чувства, раздирающие или же наоборот, исцеляющие душу. И среди хоровода ушедших в прошлое событий Эстер Бланшетт раз за разом отыскивала то главное воспоминание, которое так бережно хранила втайне от всех. Оно казалось ей лепестками роз, оседавшими на ее теле, ароматом, дурманящим голову, терпким соком переспелых вишен... И оно было связано с Авелем Найтроудом. Тогда ей казалось, что она делает ошибку, но теперь, спустя время, Эстер понимала, что свою главную ошибку она совершила много позже. В тот же момент, когда она была наедине с этим священником, она, возможно, по-настоящему жила… Быть может, это было наваждением, порожденным его одиночеством и усугубленное ее юностью и неопытностью. Слишком часто ей пришлось прижиматься к нему, ища спасения от врагов, и, видимо, это подтолкнуло к тому, что в один из вечеров, когда они были вместе, их сплели уже другие объятия. Сейчас об этом можно было вспоминать, не краснея. Небесные знаки рисовали предвестие грозы, а воздух умирал от собственной душной тяжести. Раскат грома, резкий, бьющий по нервам, напугал ее своей неожиданностью, и, как-то совсем не случайно, она уткнулась в плечо отца Найтроуда. Он погладил ее ободряюще по спине, сказав, что явлений природы не стоит бояться, а ей так не хотелось отпускать его в тот миг. Он всегда убегал от нее, словно боялся чего-то, и часто ей казалось, что именно ее. Наверно не зря, ведь, как показала жизнь, при всей своей видимой разумности, она часто совершала глупости, имеющие роковые последствия. Вот только поцелуй с Авелем такой глупостью не был. А потом, немногим позже, прижавшись к его обнаженному телу, ей безумно хотелось растворить кожу, которая мешала им быть единым целым. Было ли это желанием плоти? Наверно нет. Даже сейчас ей казалось, что это было нечто большее. Ведь он до сих пор приходил к ней во снах. А тогда эти чувства были вообще чем-то сродни откровению. Никогда больше она не испытывала эту сладкую нежность от прикосновения к чужому телу, никогда больше ее сердце не билось так учащенно, как тогда, когда она была с ним, и никогда больше она не была так счастлива… И именно из-за этих «никогда» она пускалась в воспоминания, чтобы вспомнить ту ночь, когда она, Эстер Бланшетт, вкусила запретной, в глазах Церкви, любви. А они, эти пережитые когда-то мгновения, абсолютно не блекли, стараясь оспорить все ее реальное настоящее.