Will you be my Valentine?

Уродливый. Единственное, что может выдавить из себя Ифань, смотря на обездвиженное тело, лежащее у его ног. Он бы не посмел прикоснуться к нему и кончиком своего ботинка, брезгливо отдергивая ногу, будто перед ним лежал прокаженный. Заткнись! Заткнись! Боже, заткни свою чертову пасть или я вырву твой блядский язык! – Ифань не смотрит куда бьет, лишь бы больше не слышать этих мерзких подвываний и хлюпающих вздохов. Его голова пульсирует от нарастающей боли, бьющей по вискам и заставляющей его глазные яблоки хаотично бегать из стороны в сторону. Тише. Тише, Ифань. Скоро все закончится. Ифаню дурно лишь от мысли, что они могли дышать одним воздухом, ходить по одним улицам, смотреть на одно и то же солнце. Он представляет, что должен будет прикоснуться к нему голыми руками. К нему. Его выворачивает. Мучительно долго, так, что, кажется, время остановилось, а желудок решил выйти из него полностью, кусками, наполняя рот омерзительным привкусом горечи и солоноватым металлом крови. Ему придется долго отмываться, позволяя проточной воде смыть с себя каждую частичку, каждое прикосновение. Он будет сдирать кожу, впитывать антисептики, умирать, лежа в обжигающей воде. Лишь бы забыть каждый взгляд. Каждый вздох. Потому что в мире Ифаня его больше не существовало. Каждый его вздох был криком. Огромный кухонный нож делает рваный надрез под ключицей, заставляя Ифаня морщиться. Он снова дотронулся. Судорожно и почти рефлекторно провел кончиком пальца по его ноге. Ифань знал, что нужно было привязать сильнее, обездвижить полностью, сделать из него анатомическую модель. Он сильнее проталкивает формалиновый кляп в его рот и облегченно вздыхает. Блондин смотрит так умоляюще, щурится от соли, что застилает его глаза и пропитывает волосы, приглушенно стонет и сжимает пальцы. Поздно. Слишком поздно. Руки дрожат, несмотря на то, что кожа под напором ножа расходится словно масло, пролежавшее пару часов под палящим солнцем. Он дышит глубоко и отчаянно, уставившись остекленевшим взглядом в потолок и скребет ногтями по гладкому металлу стола. Нельзя, чтобы он потерял сознание. Нельзя. Он должен, протянуть так долго, как только сможет. Должен почувствовать все то, что чувствовал Ифань, когда видел как он, тянулся к Нему своими грязными руками, накрывал губы, прижимался к матовой коже. Ифань чувствовал себя Мессией, гуманистом, ведь он избавлял мир от того, что не должно было существовать даже по определению. В нос бил сладковатый запах крови, перебиваемый приглушенными стонами. Кричи. Сейчас уже можно. Кричи. Сердце Ифаня заходится от счастья, когда он видит, что парень больше не может стирать зубы и взвывает от пульсирующей боли. Ифань должен знать, что его разрывает агония, срывая голос и наполняя легкие жидкостью. Кричи. Здесь его никто не услышит. Взывай к своему Богу, к Иисусу, к чертовой Деве Марии. Моли его спасти твою жалкую прогнившую душу. Захлебывайся слезами, облизывай окровавленные губы, произнося хрипящие псалмы. Но Ифань знал, что Бога нет. Не существует той силы, которая смогла бы остановить его. Все ебаные святые бессильны перед тем, кто защищает свое-собственное-Божество. Он нарушил эту девственную, почти алтарную святость и должен быть наказан. Ифань сделал второй надрез, оттягивая кончиками пальцев кожу и проникая лезвием внутрь, отделяя, отслаивая, разбирая его на составляющие. Дыши. Ифань отвесил звонкую пощечину, размазывая по бледному лицу алую краску, склеивая волосы, очерчивая ресницы, заставляя жертву открыть глаза и судорожно набрать в легкие воздух. Неоновый свет застилал глаза и растекался по обнаженному телу. Эллипсоидный разрез на грудине. Один. Второй. Ифань видит, как за решеткой мраморных ребер бьется живое сердце. Омерзительно красное, настолько, что глаза начинают слезиться. Он не тронет его. Оно должно прожить еще ровно столько, сколько ему понадобится. Он погружает в него руки, ощущая, как латексные перчатки становятся склизкими и влажными, перебирает пальцами тонкую кишку. Кольцо за кольцом. Он дергается из последних сил, впиваясь ногтями в плотную ткань штанины. Зрачки судорожно бегают по глазнице, с животным ужасом наблюдая за своим мясником. Ифань тянет. Медленно, аккуратно, стараясь не повредить. Минута. Две. И вот уже пара метров обнаженной, бледно-розовой плоти блестит перед глазами, словно огромный сальный червь. Ифань видит лишь насекомых. Сотни насекомых, расползающихся по печени, почкам, легким. Они выгоняют его, заставляют убраться вон, не прикасаться к ним, не прикасаться к нему. Он знает, что это лишь в его голове. Знает. Но брезгливо отдергивает руку. Запах разложения ослепляет и путает мысли. Он еще живой. Живой. Посмотри, как дрожат его веки, посмотри, как его грудь делает последние вздохи. Посмотри, Ифань. Перед тобой лежит живой труп, твоя жертва, жертвоприношение. Нет, не Ифань убил его. Он убил себя сам. Один вздох. Второй. Третий. Ифань щурится, всматриваясь в побелевшие губы, и медленно проводит латексом по восковой щеке. Кожа еще мягкая, пластичная. Она еще теплая. Еще живая. Она умрет гораздо позже своего хозяина, предательски отдавая тепло всем тем, кто захочет его забрать. Она будет цепляться за жизнь, словно самоубийца, осознавший, что хочет жить лишь за пару метров до земли. Глупо. Разве Ифань мог подумать, что все выйдет именно так? Что он будет стоять посреди своей пекинской квартиры, плотно заваленной многочисленными слоями пластика и полиэтилена, окровавленный, слушающий, как кто-то издает предсмертные хрипы и кашляет кровью. Ему ведь проще. Намного проще, чем Ифаню. Неважно, что ждет за чертой: Ад, Рай, пустота. Важно лишь то, что он так и не смог почувствовать всей боли, всей любви, что чувствовал Ифань. Эта любовь была несравнима. Эти чувства были на грани обожествления, полной отдачи и поклонения. Эти чувства, которые он не испытывал никогда прежде и никогда не испытает вновь. Ифань знал, что этот человек предназначался лишь ему. Его рукам, его телу, его губам, его мыслям. Он бы писал его маслом, голыми руками, выводя на холсте островатые изгибы, прижимаясь к нему губами, пытаясь понять каково это – чувствовать его. Он бы завесил все стены его фотографиями, прикасаясь к ним, проводя пальцами по скулам, запоминая каждую родинку, каждый сантиметр кожи. В мире Ифаня Он был всем. Он опускает руки на ребра. Они скользкие и такие неправильные. В этом человеке все было неправильным. Ифань делает еще два вздоха и ломает их. Одно, второе, третье. Вы когда-нибудь думали, насколько хрупкими бывают человеческие кости? Насколько хрупким бывает человек? Задумывались ли над тем, что каждое ваше действие, каждый вздох и взгляд влечет за собой цепочку неотвратимых событий? Сегодня вы улыбнулись парню, что увлеченно ел мятное мороженное за соседним столиком кафе, что до сих пор стоит на одной из центральных улиц, а через полгода вы уже мертвы. Забавно, не так ли? Время смерти 21:53. Пекин. Сердце. Оно сделало свой последний удар лишь минуту назад. Ифань прикасается к нему, обводя пальцем слегка размытые очертания. Оно блестит и лоснится. Один надрез. Второй. И вот оно уже покоится в его ладони, заставляя чувствовать приятную тяжесть. Плотная пластмассовая форма наполнена льдом и формалином. Все закончилось. *** Цзытао зевает, тянется и все еще ленится открыть глаза. Стекла его спальни холодные, а никудышное центральное отопление снова заставляет его кутаться в три одеяла. Середина февраля. До весны ровно две недели. Две недели, чтобы он снова начал жить. Звонок в дверь. Циферблат показывает ровно 7:30 утра. Слишком рано. Тао морщится, опускает босые ноги на отвратительно холодную паркетную кладку и идет к двери. Отрывной календарь на правой стене, издеваясь напоминает ему, что сегодня День Всех Влюбленных и он в очередной раз забыл купить подарок. Даже банальную шоколадку. «Пожалуйста, пусть за дверью будет соседка с пятого этажа», - Тао щурится, снова зевает и на ощупь открывает дверь. Никого. У порога стоит черная коробка, отсвечивая на солнце, что било ровно в ее основание. Он с интересом рассматривает ее около минуты, в задумчивости решая, стоит ли ее открывать. Наверное, это очередной подарок от его парня, которых скопилось в доме столько, что пора было начать их выкидывать. Цзытао садится рядом, по-турецки скрещивая ноги, и прикасаясь к обжигающе холодной крышке. Один вздох. Второй. Третий. Коробка открыта. Сердце. Человеческое сердце лежало на ярко-алом льду, непривычно контрастируя с белой акварельной бумагой: “Will you be my Valentine?”