В четыре руки

Пруссия и сам не знает, откуда в нём взялось это странное желание. Гилберт всю жизнь презирал такое бессмысленное времяпровождение; искусство для него было пустым звуком, музицирование — скучнейшим занятием, аристократические замашки Австрии — поводом для издёвок. Однако он ничего не мог поделать с собой: с каждым днём ему всё больше — до исступления, до навязчивой идеи — хочется сыграть на фортепиано. Конечно, это не чувство прекрасного проснулось в Гилберте. Это чувство собственности, простая, банальная ревность. Он завидует инструменту настолько, насколько вообще можно завидовать неодушевлённому предмету, и у него есть на то все основания: учтивый и отстранённый Родерих относится к своему фортепиано с необычайной, удивительной нежностью. А когда Австрия играет, Пруссия видит не просто одинокого музыканта, увлечённого очередной композицией; перед ним полный взаимопонимания тандем — такой, каким они с Австрией никогда не станут. При каждом подходящем случае Гилберт старается дотронуться прохладных клавиш, будто бы сохранявших дрожь от недавнего звучания, проводит пальцами по округлым изгибам инструмента, непривычного к чужим прикосновениям; а Родерих с неизменной вежливостью, каждый раз всё более ледяной, пресекает эти неуклюжие попытки Пруссии пробраться в их уютный дуэт, хмурится, качает головой и не подпускает Гилберта, как будто опасаясь за сохранность фортепиано, так неожиданно вплетённого в их истлевающие отношения. Впрочем, Родерих не зря опасается, потому что Пруссия порой не может сопротивляться стремлению промять крышку одним грубым ударом, порвать скрытые внутри тонкие струны. Но он знает, что не сделает ничего подобного. Не потому, что ему хоть чуточку жаль это бесполезное клавишное недоразумение. Просто Австрия расстроится, расстроится сильно и искренне, а Гилберту этого совсем не хочется. И почему самое большее, на что он способен, − это не причинять вред? Не из-за этого ли не ладится между ними то, что недавно казалось надёжным? − Что это? — Родерих всматривается в принесённый Гилбертом ворох бумаг, хмурится и поправляет очки. − Фрагмент из оперы Моцарта. Играется в четыре руки… − Пруссия смущённо сглатывает, переминается с ноги на ногу и успевает десять раз пожалеть о своей идее прежде, чем замечает улыбку Австрии. А потом случается невероятное: Родерих двигается и освобождает место для компаньона. Пруссия, разумеется, ничего не смыслит в нотах; его пальцы плохо гнутся, а уши не могут различить все оттенки и переливы мелодии. Но какой-то необъяснимый трепет, ничуть не похожий на привычное волнение перед сражением, заставляет его улыбаться тоже. Он всё-таки играет, и больше того — играет бок о бок с Австрией! Правда, играет — всё-таки слишком громко сказано. Он беспорядочно ударяет по всем клавишам, тщетно стараясь подстроиться под Родериха, сохранить хотя бы подобие заданного ритма, но смех Австрии, сопровождающий все его нелепые усилия, отчего-то вовсе не кажется язвительным. Пруссия наблюдает за тем, как ловкие руки Родериха бегают по чёрно-белому полотну, как он то наклоняется, то чуть откидывается назад, подчиняясь рождающимся звукам; и Гилберту постепенно кажется, что дуэт Австрии с музыкой расширяется, принимая его в себя, а потом вновь сужается до дуэта, но уже другого.