Мне не страшно

Когда мы только переехали в Люберцы, я даже предположить не мог, что мама будет договариваться с психологом о срочной консультации. Она сейчас стоит возле меня с трубкой городкого около уха, пытаясь дрожащими руками подпалить сигарету. Но маленькое колесико в зажигалке вечно соскальзывает под натиском большого пальца, и только кратковременные искры иногда озаряют ее лицо. Она вытаскивает сигарету изо рта, только чтобы поддержать разговор с врачом. Моя мама прекрасно знает, что ей нельзя нервничать, потому что она сразу начинает курить, несмотря на то, что постоянно лепит никотиновый пластырь себе на предплечье. Ее голос донельзя обеспокоен. Мы стоим около окна в нашей маленькой кухне, и я слышу отрывки ее ответов на вопросы психолога. - Нет, такого раньше не было, уверяю вас. Мой мальчик всегда был общительный. У него много друзей-одноклассников, да и учителя не замечали за ним странностей. Может это вызвано переутомляемостью? В школе их засыпают домашними заданиями. Мы сидим до восьми часов за уроками, потому что успеть все нереально. Длинная пауза. Маме удается за это время поджечь сигарету и затянуться. Она прикрывает глаза, и подносит два пальца с зажатой между ними вонючей белой палочкой к виску. Затем на секунду опускает трубку и спрашивает у меня: - Ты его до сих пор видишь? Я перевожу взгляд на окно. Мне открывается вид на наш двор. Качели, песочница, лавочки, деревья и темный мужской силуэт. Прошел уже час, как я за ним наблюдаю, а он так и не сдвинулся с места. Мне не видно его лица, даже во что он одет - тот мужчина, как простая картонная статуя, которая в любую секунду может исчезнуть из поле зрения. Я не испытываю страх, когда в упор рассматриваю его очертания, мне просто становится не по себе, если он вдруг поднимает указательный палец и подносит его к губам. Я не вижу конкретно, как он это делает, но чувствую сердцем, что он этим жестом призывает меня к молчанию. Незнакомец стоит в освещении фонарного столба. На улице давно наступила ночь. Темный силуэт расскачивает голову из стороны в сторону. Он просит меня молчать, хотя моя интуиция подсказывает, что это вовсе не просьба. Это приказ или угроза. По моему телу бегут мурашки, а сердце уходит постепенно в пятки. Нет, я не боюсь. Просто мне немного жутко. "Не говори, маме! Она тебе не поверит! Тебе никто никогда не поверит!" - скрежущий, мерзкий голос врывается в мое сознание. Я понимаю, что только я его слышу. - Витя, ну так что? Ты его видишь? - мне хочется спрятаться за мамой и рассказать ей всю правду. Нет, я не боюсь, просто почему-то мне хочется, чтобы она мне поверила. "Глупый маленький мальчик. Не говори ей, так будет только хуже, уж поверь мне!" - злой, противный и до жути отвратительный голос раздается у меня в ушах. Мои коленки уже подкашиваются. Я пытаюсь всеми силами не смотреть в окно. - Ответь, милый. Я помогу тебе. Все будет хорошо, - ласковый тембр маминого голоса дарит надежду. Мне так хочется доверять ей. Я поворачиваюсь к ней лицом, готовый расплакаться в любую секунду, а в голове звенит: "Ложь", "Ложь", "Ложь!!!" - все громче и громче, что сейчас она взорвётся. Уже накатывается первая слеза. Мне не страшно, просто что-то в глаз попало. - Нет. Его там нет, - говорю я, пытаясь унять дрожь во всем теле. Тот мужчина смеётся мне прямо в ухо. Пожалуйста, Господи, сделай так, чтобы он прекратил. Мама вздыхает так протяжно и облегченно, что я почти перестаю жалеть, что соврал ей. Она передает мои слова доктору, и та, как я понял, все равно настаивает на приеме. Меня такой расклад событий вполне устраивает, но мама опять опускает трубку и спрашивает так тихо, что мне приходится навострить слух. - Может ты просто решил пошутить? Вить, скажи правду пока не поздно, - у нее взгляд, как у Анастасии Ивановны, моей классной руководительницы, когда та спрашивает, на самом ли я деле учил стихотворение или просто притворяюсь, что ничего не смог запомнить. - Лучше скажи сейчас. Все равно когда-нибудь правда всплывет. Сколько ниточка не вейся, а конец всё же будет. Она не верила ни одному моему слову. Как и учительница, но в тот момент я действительно врал, что учил "У лукоморья дуб зеленый...". А сейчас я говорю правду. Я слышу его злобное хиханье у себя в мыслях. Он шепчет: "Я же говорил!", "Я же говорил!", "Я же говорил!"... Слеза уже катится по моей щеке, и все происходящее похоже на страшный сон. Мне хочется, чтобы меня кто-нибудь обнял. Мне не страшно, просто кажется, что меня никто не понимает. Я киваю и не выдерживаю. Я начинаю рыдать, как маленький ребенок, хотя сейчас я уже в третьем классе. Мама всегда меня обнимает, когда я плачу, и мне проще согласиться, чем настаивать на своем. Мама прижимает меня к груди, приговаривая, что она на меня не сердится. Я крепко обвиваю ее шею. Трубка свисает на закрученном проводе с подоконника. Психолог повторяет:"Алло", "Алло", "Алло"... - Только больше так никогда не шути, понял? Первый раз я тебя прощаю, но прошу тебя больше так не делать, ладно? Я киваю головой, прижимаюсь все сильнее к ней. Пусть она мне не верит, но зато я чувствую ее тепло, и мне правда кажется, что все будет хорошо. "Наивный глупый мальчик. Тебе от меня не укрыться. Тебе не спрятаться. Я найду тебя в твоих снах. Я найду тебя в твоих мыслях. Вскоре ты не сможешь ни спать, не есть. И мама тебе не поможет". Я вздрагиваю и плачу еще пуще прежнего на мамином плече. Я не боюсь, просто мне жаль, что я ее расстроил.