Вырваться из ноября

      Твой ноябрь был безжалостным.       От него некуда было спрятаться: холодный ветер, унылый серый дождь, обнажённые ветви деревьев и гниющая листва, казалось, заполнили собой весь мир. Нельзя было даже предположить, что где-то есть солнечный свет или хотя бы нет такого изматывающего, пронзительного ветра.       А небо…       Пелена туч казалась бельмом, скрывшим чистую лазурь только для того, чтобы все навсегда позабыли, какой на самом деле цвет у неба. Наверное, ты и забыл, по крайней мере, не стремился, как раньше, утром выглянуть в окно, чтобы отыскать клочок синевы за крышами домов.       Ты вообще довольно скоро перестал поднимать голову, твой взгляд путешествовал по разбитым тротуарным плиткам, по мусору и превратившимся в коричневую кашицу листьям, по лужам, чья стылая поверхность иногда расцвечивалась бензиновыми разводами, радужными, но совсем невесёлыми.       Впрочем, вкус радости и веселья ты забыл задолго до того, как пришёл ноябрь. Эти чувства покинули тебя ещё в начале сентября, сами по себе, ведь в твоей жизни ничего не изменилось.       А может, это и было причиной? Отсутствие перемен?       Постепенно ноябрь сжирал краски.       Ещё два дня назад ты вроде бы видел, что в окне напротив занавески были пронзительно голубыми. Они притягивали взгляд, и ты замирал, ощущая, как где-то за грудиной сворачивается неопределённое, тягучее нечто, похожее на боль. Но вот, буквально вчера, ты взглянул в окно, мельком, как уже привык, и там не было ничего голубого.       С трудом вспоминается, что неделю назад ты останавливался у витрины закусочной, рассматривая расположившуюся за стеклом, слишком яркую и красочную корзину для пикника, наполненную бутафорскими бутербродами. Там были алая салфетка, кокетливо торчащая из-за пластикового багета, зелёные листья салата и клетчатая скатерть. Но ты проходил мимо этой закусочной сегодня утром, и корзины в витрине не было, только чёрная графитовая доска, где белым мелом были обозначены позиции бизнес-ланча.       Утром ты вдруг подумал, что уже не знаешь, когда начался ноябрь и сколько он продолжается. Календарь не помог, отмеченное на нём число — неопределённо пятнадцатое — могло быть и вчера, и завтра. Глядя на серые цифры, ты подумал, что не знаешь, нет ли за этим листом ещё одного ноября.       Тебя напугала эта мысль.       Тебя не ждали.       Нигде в городе, никто в городе. Тебя не ждали, и каждый раз, когда ты выходил на улицу, это было бесцельное путешествие. Тебе ничего не было нужно. Ты заходил в супермаркет, чтобы убедиться, что хоть где-то ещё остались цвета, но и они казались тебе слабыми и тусклыми, блёклыми, лишёнными жизни.       Угрюмые люди вокруг толкались, задевали тележками, и ты спешил сбежать, захватив только чёрный хлеб и молоко.       Чёрное и белое. Будто ты всё-таки смирился, что в жизни есть только два цвета. Но на самом деле даже чёрного с белым уже не осталось: хлеб на срезе казался серым, а молоко в чашке ловило бельмо небес и будто бы грязнилось.       Мир превращался в серое пятно.       Через несколько дней ты уже полностью смирился.       Красок стало ещё меньше, и ты совсем перестал смотреть в окно. Электрический свет больше не казался жёлтым, фонари вечерами мерцали стылым зеленоватым, больше похожие на болотные огни, почему-то зависшие на тёмных столбах.       Утром ты долго лежал в постели, среди серых простыней и отчего-то отсыревшего за ночь одеяла. Не было смысла просыпаться и вставать. Но убегать в сон тоже было незачем — там не осталось цвета или покоя, там не было воспоминаний о солнце.       Ноябрь ненавидел тебя и напитывал своей ненавистью от души, заполнял каждый уголок твоего сердца, пока ты не набрался этой серости до краёв.       Тебе хотелось выплеснуть из себя эту дрянь, но ты не знал, как. Вспороть себе грудь? Но ты пробовал, для начала взрезав кожу на руке. Кровь была алой, цветной. Ты понял, что так только выпустишь оставшиеся в тебе краски, чтобы на их место ринулась ноябрьская хмарь.       Ты передумал калечить себя. Но необходимость извлечь из себя инородную серость каждый день всё нарастала. И ты пытался плакать, ты пытался кричать — это не помогало, наверное, и не могло помочь. Ты выходил за хлебом и молоком в ночь, щурился на фонарный свет, плевал себе под ноги… Красок было всё меньше, и ты напоминал себе, что внутри пока ещё течёт что-то алое.       Жизнь?       У тебя ещё была надежда, но и она умерла.       Когда лист календаря сменился, за ноябрём пришёл декабрь. Но ты ничего не почувствовал, а небо не расчистилось от туч. В этом чудился какой-то обман, заговор, будто на самом деле декабрь не наступал, и никогда, никогда уже не наступит. Остался только ноябрь, обнажённый, стылый, отвратительный, пронзительно плюющий в лицо моросью и бьющий по щекам ветрами.       Ты распахнул окно, чтобы впустить в комнату морозного — декабрьского — воздуха, но вместо него снова вошёл ноябрь, гнилой и дрожащий. Хлынула серость, точно прорвались плотины, она затапливала комнату, заставляя отступать к двери, пока ты едва не споткнулся о порог.       Ни кричать, ни плакать ты уже не мог. Весь мир вмиг превратился в зеркало, мутное отражение, и ты занёс кулак, чтобы разбить его, но сил завершить замах ударом не было. Да и что, на самом деле, ты мог, когда внутри тебя плескалась та же серая дрянь?..       Ты думал, что зима — леди в белом — освободит тебя от оков ноября, но этого не случилось. Она предала тебя, ни о чём не задумавшись. А ноябрь, выменявший у неё время, воцарился в твоём городе, наверное, навсегда.       Ведь лично для тебя «навсегда» и «три месяца» были числами совершенно равными.       Ноябрь был повсюду.       Сбежав из своей квартиры, ты скитался по улицам, силясь понять, почему именно в остывшем из-за открытого окна доме тебе намного неуютнее, чем среди зданий, глядящих пустыми окнами ноябрю в лицо. И тут, и там ты был одинок, напуган и измотан, но город манил призраком свободы, а квартира обещала только тюрьму.       Ты шёл так быстро, чтобы люди думали, будто у тебя есть дела, хотя, по сути, никто не обращал внимания. Ты старался останавливаться только в дрожащем кругу света от фонарей, но тьма всё равно настигала, подползала, скалилась. Наверное, так и сходят с ума, но ты не задумывался об этом, ты вообще старался не думать ни о чём.       Когда же в подворотне, куда свет не достигал, ты услышал чьи-то всхлипывания, сердце, которое, казалось бы, давно уже оплела серость, встрепенулось и забилось сильнее.       Переборов свой ужас, ты вошёл в узкий переулок, где воняло отбросами, а лужи казались пятнами чернил. Глаза долго не хотели привыкать к темноте, и ты никак не мог понять, кто же плачет, где он или она. Оказалось же, что это подросток, сжавшийся в углу, сломленный ноябрём так же, как и ты сам.       Ты сделал осторожный шаг, ожидая предательства, но подросток выглядел абсолютно беспомощным, и ты осмелел. Склонившись, ты заглянул в лицо плачущему, а он раскрыл ладони, которые прижимал к животу. И хотя было темно, ты увидел расцветающее, раскрывающееся, как мак, алое пятно и понял, что видишь, как утекает жизнь.       Теперь ты точно знал, что это жизнь.       Ты забыл о ноябре.       Следующие дни ты не смог бы отделить один от другого. Ты забыл о календаре, в нём всё равно не было уже смысла. Мальчишка в твоей квартире бредил на твоих простынях, пачкал их кровью, быстро буревшей, но всё равно похожей на цветы. День и ночь ты был рядом, выхаживая, вытирая пот со лба, меняя повязки, выпаивая водой.       Ты не обращался в больницу, будто и сам знал, что нужно делать. Впрочем, оказалось, что знал, ведь мальчишке становилось лучше, потихоньку, очень медленно, но он уже открывал глаза, и в них не было боли.       Вы много молчали, как будто слова тоже обесцветились, и не было смысла озвучивать их.       Засыпал ты на полу, завернувшись в старый плед. Впрочем, тебе не хотелось никакого удобства, ты и не думал о чём-то подобном, лишь нашёл себе важное дело, и оно отнимало у тебя необходимость ощущать одиночество.       А однажды утром ты услышал сквозь сон его голос.       — А вот и снег. Смотри, какой снег.       — Снег в ноябре? — спросил ты, медленно садясь, всё ещё слишком сонный.       — Сегодня двадцатое декабря, я помню, — ответил мальчишка. Ты понял, что он стоит у окна, напряжённый, тонкий.       Поднявшись, ты подхватил свой плед и, прежде чем смотреть за стекло, укрыл худые плечи. А потом замер, почти ослеплённый белизной.       Всё было белым.       Мальчишка не солгал тебе, выпал снег. Зима всё-таки пришла, изгнав ноябрьскую стылость, серость и хмарь. Сквозь полупрозрачные облачка синевой проглядывало небо.       — Дейв, — протянул тебе ладонь мальчишка, и ты поспешил пожать тонкие пальцы, пока с его плеч не упал плед.       — Я… — ты вздохнул, едва вспомнив своё имя, — я Клайв.       — Ты спас мне жизнь, — серьёзно ответил Дейв, взглянув на тебя из-под чёлки.       — А ты спас мою, — тебе снова захотелось посмотреть на белый город. — Мы вырвались из ноября…       Краем глаза ты видел, как Дейв улыбнулся — несмело и кривовато.