К черту!

Геро не был собственником. Точнее… он допускал, что что-то, что принадлежит ему – или ему бы хотелось, чтобы принадлежало, – может быть одновременно и чьим-то еще. Внимание. Любовь. Обожание и интерес, но главное – Ибуши. Арима вовсе не был его собственностью, ведь каждый человек имеет свободу личности и интересов, но… Геро очень бы хотел, чтобы Арима принадлежал ему целиком и полностью. Он был уверен, что именно из этого и состоят отношения – да только вот на самом деле отношения являли собой что-то совсем иное. Не то, что хотел видеть в них Геро. Он знал цену взаимоуважению. Он понимал, насколько это важно. Но его коробило от того, что приходилось держать в себе то, о чем хотелось заявить всему миру – да черт, даже… Даже крепко поцеловать Ариму в шею было нельзя, ведь остался бы след, а дальше... «Пошли бы слухи». «Кто-нибудь бы заподозрил что-то». «Сейчас хватает приверженцев западных религий, они могут очень дурно отреагировать». «Тебе недостаточно того, что тебя считают богиней школы Бинан?» Это было нечестно. Раньше гораздо проще было со всем этим, да – Геро хорошо учил историю. Но теперь из-за отношения так называемого «общества» нужно было скрывать то, что скрывать вообще должно быть стыдно! Это называлось «поддерживать имидж и авторитет», как будто говоря: «Эй, смотрите, я заслуживаю уважения потому, что не позволяю себе быть счастливым!» Акойя Геро был разочарован в современном обществе. Наверное, именно поэтому он примкнул к Зундеру, признав Кусацу лидером – этому миру уже было нечего терять, он весь погряз в том, что было на самом деле ужасно и омерзительно. Если нормой считается то, что любой вправе осуждать тебя за слишком теплые объятия мужчины, то к черту эту норму! Акойя сидел и смотрел на Ариму. Предмет был не самый интересный – история, а древняя история – это довольно скучно, особенно когда все прекрасно уже знаешь, а преподаватель повторяет одно и то же сотый раз. По нормам общества он должен был слушать учителя и заново все заучивать; но Акойя смотрел на Ариму. Арима сегодня надел новые серьги. Как всегда, не вычурные – опять же, пришлось подчиняться школьным правилам, – скромные, но все-таки красивые. Они чуть отсвечивали серебром из-под его темных волос, когда он убирал непослушные пряди за ухо, и Геро не мог оторвать взгляда. Арима его, наверное, ощущал – но сидел все так же примерно, как и всегда, лишь изредка поводя затекающими плечами. Геро просто хотел поскорее сказать Ариме, что ему нравятся новые его гвоздики. Но никто в школе не должен был узнать об их отношениях, и потому не получилось сделать этого даже во время перерыва; Геро злился. Но он не мог злиться на Ариму, так что во время обеденного перерыва просто взял его за руку – не ладонь в ладонь, а то ведь «могут подумать», нет, за запястье – и потащил за собой в пустую кладовую. Все равно туда никто не заглядывал, там были только швабры да щетки; уж в этом-то месте можно было позабыть обо всех правилах, но… Арима слишком хорошо их помнил. – Ты что, мы же в школе, – прошептал он, когда Геро чуть дрожащими руками закрыл дверь на щеколду. Интересно, что он надумал? У Акойи в мыслях не было делать что-то распутное, хотя, надо сказать, иногда его посещали подобные фантазии. Он был вынужден держать их при себе, но… Какие же они были сладкие. – Я же не идиот, – покачал головой он. Они стояли близко-близко, на расстоянии половины руки даже, и это радовало; теперь-то Геро чувствовал даже запах одеколона, что исходил от Аримы. Такой приятный запах… Протянул руку, касаясь золотистого края воротника, скользнул выше – и убрал темные волосы, чтобы получше увидеть сережку. – Она серебряная? – Да, – ответил Арима. – Дорогая, наверное, – покачал головой Геро и приблизился сам, прижимаясь грудью к другу. – Но очень красивая, – прошептал он Ибуши на ухо, касаясь губами, и обнял крепко-крепко, чтобы не сбежал. – Нет, правда, мне очень нравится. Он коснулся губами холодного металла, обхватывая его; чуть сжал, вздохнул, своим дыханием щекоча. Арима вздрогнул, чуть руки подымая; Геро же прошелся кончиком языка по краю его уха, сжимая часть сережки в зубах, а потом и вовсе твердый хрящик прикусил. – Знаешь, мне так обидно, – сорвалось его дыхание, – что я не могу оставлять на тебе следы. Геро очень нравилось нежно, осторожно кусать Ариму за ушко. Тот чуть краснел – несильно, конечно, он же не какая-нибудь девчонка, – но не сопротивлялся. Не обнимал Акойю в ответ – но тот привык, что Арима не настолько любит близость, так что считал это хорошим знаком. Не отталкивал же и не просил прекратить. Ибуши осторожно пережал его запястья, чуть отстраняя, когда почувствовал, что Геро уткнулся ему носом в шею, и заглянул в голубые глаза. Прижался лбом ко лбу; вздохнул, проводя пальцем по нижней губе Акойи, такой мягкой, и осторожно поцеловал. – Как же… меня бесит, – пробормотал Геро, отрываясь от обветренных губ Аримы. – Все они бесят. Нереально. Я просто хочу делать то, на что должен иметь право, но… – Спокойно, – погладил его по плечу Арима. – Это… Это общественные нормы поведения. У нас нет спо… – К черту эти нормы! – пробормотал Геро злобно. – Они ничего не меняют. Ты все равно сегодня придешь ко мне. И ты так же будешь меня целовать. Только реже, намного реже из-за кучи идиотов, которые просто неспособны это принять! Это были слова в пустоту, конечно. Арима ничего не ответил, конечно. А Геро просто сказал это – и прикусил губу, конечно, зная, что общество уже не изменится. – У тебя очень красивые серьги. – Знаю, – кивнул Арима. – Спасибо. Он не сказал, что Геро уже упомянул это. И именно это было между ними прекрасно! Но все могло бы быть чуточку прекраснее, если бы Геро мог заявить о том, что и Арима, и его красивые серьги – все это его. И чтобы мир урылся со своими общественными нормами.