Корабли

— Почему ты просто не можешь отпустить ситуацию, папа? — недовольно вскрикнула Алина, вскакивая из-за семейного стола. Её злость трудно было передать словами: отец снова завёл тему о скором отправлении Арсения, выразив свою радость, на что Алина жутко злилась. Это действительно было трудно перенести, поэтому эмоциональная девушка быстро ушла в другую комнату, смахивая слёзы с глаз. — Андрей, я же просила тебя не нервировать дочь. Ты же знаешь, насколько она переживает, — осекла его жена, недовольно глядя на мужа и закатывая глаза. Последнюю упомянутую привычку Арсений перенял именно у неё. Сейчас Корсаков-младший сидел за обеденным столом и пытался решить: стоит идти за сестрой, проявляя тем самым неуважение к матери и отцу, или остаться, подождав, пока та успокоится и вернётся сама. — Ничего уже не изменится, Ева. Всё решено, и вы с Алиной не в силах на это повлиять. Я дал сыну выбор — и он его сделал. Не усложняй, — в привычной для него спокойной манере ответил Андрей Викторович, не обращая внимания на тон жены. — Милый, тебе стоит сходить к сестре, — женщина улыбнулась сыну, кивнув головой в знак того, что отец не будет протестовать. В их семье имелись жёсткие правила, сколько себя помнили брат и сестра. Нарушить их приравнивалось к неуважению родителей, что было самым неправильным и ужасным из всех поступков. Воспитывая в жёстких условиях, родители готовили их к своим обязанностям с раннего детства. Физической жестокости, однако, никогда не было: всё ограничивалось только моральным давлением, но и его хватало с лихвой. Только вот в отличие от Арсения, уважавшего правила, Алина их никогда не понимала. Она хотела свободы и рвалась к ней с особым стремлением, потому и всегда противоречила родителям, стараясь сделать всё по-своему. Но это, как считали Андрей Викторович и Ева Александровна, всего лишь тяжёлый возраст. Только сейчас ребёнок вырос, а поведение до сих пор не всегда соответствовало их устоям. — Ли, перестань, — молодой человек зашёл в гостиную, присаживаясь рядом с сестрой на чёрный кожаный диван. — Ты же понимаешь, что от твоих истерик нет никакого толка? Девушка в ответ поджала губы и покачала головой, словно обвиняя его в непонимании. Она ведь действительно не понимала, как он может оставаться таким равнодушным, будто бы ему действительно просто плевать на свою жизнь. Возникало чувство, что она волнуется за его жизнь больше, чем он сам. Так было всегда: вечно заботливая Алина обрабатывает ссадины на его лице после очередной тренировки брата; бойко выгораживает перед отцом после досадной ошибки, забирая всё внимание Корсакова-старшего себе. Это было взаимным, потому что Арсений заботился о своей сестре всю её жизнь, сколько себя помнил. Защищал от неподходящих, по его мнению, молодых людей, успокаивал после очередной ссоры с кем-либо, готовил её еду и расчёсывал волосы по вечерам, смеясь над забавными историями. И пусть люди называли их заботу друг о друге слишком острой и считали, что всё из-за проблем с общением с другими людьми. Они думали совершенно иначе и были уверены в своей правоте. — Я не хочу, чтобы в итоге тебя даже не нашли, как не находят сотни людей, — жёстко отрезала Алина. — Как ты не можешь понять, что я переживаю? Арсений смотрел на неё, но ничего не мог сказать. Откровенно признаться, что ему снова хочется оказаться в условиях, когда жизнь висит на волоске, — глупость. Он уже болел манией находить острые ощущения, раз за разом ставить под сомнение ценность собственного существования. И отказываться от этого стало бы высшим наказанием. Сначала Корсаков хотел отказаться от этого. Потому что после его возвращения — а он не сомневался, что оно произойдёт, — желание рисковать проявится с большей силой. Сейчас, когда он максимально приглушил его в своей душе, решение вернуться к этому было бы опрометчиво. Но тяга к риску была сильнее. Арсений понимал, что для близких людей каждая его поездка — дорога в ад. Только он не мог объяснить свои ощущения им, потому что в таком случае на него бы посмотрели как на умалишённого и непременно заставили бы отправиться к психологу. Но это было бесполезно: было ощущение, что никакие психологи его не спасут. — Тебе не нужно переживать. Я вернусь, как и всегда, — он попытался её успокоить, но на самом деле они оба понимали, что это пустые слова, которые ничего не исправят. В этот раз шанс, что он не вернётся, был слишком велик. Ужин был провален, как и вечер в целом. Каждый из членов семьи злился на другого, поэтому Арсений, решив скорейшим образом предотвратить конфликт, спешно засобирался, предложив сестре подвезти её домой. Попрощавшись с родителями, они вышли из особняка и направились к машине. — Ты домой или к той девушке? — спросила Алина, прерывая царившее между ними молчание. — Сегодня она ночует у подруги, поэтому я останусь дома, — немного запнувшись, ответил Арсений, словно предчувствуя надвигавшийся серьёзный разговор. Ему не хотелось посвящать сестру в свои отношения, но она и уже знала слишком много: дар выуживать нужную информацию проявился у неё ещё в детстве. Поэтому выбора не было — придётся идти в бой, отстаивая себя и Стоцкую. — Как тебе не надоело работать на неё? — возмутилась Алина, непонимающе всплёскивая руками. — Ты же знаешь, что в итоге она разрушит всё. Тем более она без пяти минут замужем, Сеня! О чём ты, чёрт возьми, думаешь? Градус разговора медленно повышался, а Корсаков никак не мог избежать ещё одной ссоры, которые, казалось, преследовали его последние пару недель. Только в итоге всё рушил он сам, причиняя боль близким ему людям. — Ты ничего не знаешь, Ли, — он попытался смягчить её гнев, называя именем, которое использовал только он. Хотелось верить, что сестра действительно ничего не смыслит в его отношениях, но чувство, что на самом деле ничего не понимает он сам, не покидало его. Прислушиваться к младшей сестре не позволяли собственное упрямство и самоуверенность. Пусть он и принимал свою неправоту, но признать её перед окружающими никогда не мог. — Я знаю всё слишком хорошо. Как ты медленно начинаешь терять голову, как хочешь уйти от этого, но в итоге возвращаешься. Осталось только понять свои чувства к ней — и всё, ты пропал, — с грустью констатировала Алина, глядя на брата, сильно сжавшего руль от злости и раздражения. Раздражения, потому что она была права. Но до падения оставался ещё один шаг, который он может и не сделать. Остановиться, пока не стало слишком поздно. Он самонадеянно думал, что нужно всего лишь держать свои чувства под контролем, но не своё тело. Это, конечно, могло бы и сработать, но шанс в реальности настолько ничтожен и мал, что глупо было даже верить в него. — Ты её любишь? — спросила она, искренне веря, что он понимает это чувство, знает его. Но молодой человек совершенно не знал, потому что не чувствовал этого. Похоть, симпатия — да, любовь — нет. Это чувство какое-то непонятное и пугающее. Казалось, что в своём эмоциональном развитии он застрял на уровне лет восемнадцати. — Я знаю, что хочу её. Этого достаточно. И Арсений ни разу не соврал. О чувствах было говорить не то что рано — просто абсурдно. Да, Стоцкая взрывала ему мозг своим поведением, нереально влекла к себе, очаровывала в мелких вещах, но это оставалось всего лишь похотью. Ею оно и останется.

***

Евгений Мищенко, будучи человеком совершенно предсказуемым, справедливо решил, что сделать своей невесте сюрприз неожиданным приездом — хорошая затея. Он был далеко не глуп, а всего лишь отдалён от здравой романтики и спонтанных действий. Каждый его день был расписан по минутам, жил он по распорядку и даже питался только в отведённое в расписании время. Он наслаждался планированием, буквально жил им. Знание, что каждая минута отведена под известное — и обязательно несущее пользу — действие, делало его счастливым. Хотя счастье для него тоже было чувством неизведанным и оттого загадочным. Его счастье было в очередной предсказуемой победе, в ещё одной улыбке его невесты в ответ на какие-то слова, в построенной идеальной жизни как таковой. Именно поэтому ситуация с угрозами вывела его из замкнутого круга своей жизни и перевела будто бы в другую плоскость. Все эти угрозы и последовавшие за ними скорый отъезд и неизвестность пугали его, потому что это не было записано в его ежедневнике. Его планнер был для Евгения второй Библией. Сейчас мужчина просто сидел на диване, потому что не имел привычки взволнованно ходить по комнате, и предвкушал реакцию своей невесты. Осталась всего лишь неделя. Семь дней, по прошествии которых его жизнь вернётся в обыденное русло, которое он так беззастенчиво лелеял. Сто сорок восемь часов, после которых его любимая снова окажется в его объятиях. Ожидание казалось не таким угнетающим от осознания того факта, что самая тяжёлая часть уже далеко позади. Теперь дело за малым — всего лишь немного усилий. Евгений позвонил ей и улыбнулся, услышав её взволнованный голос. Как же приятно было слышать, что ничего не изменилось, что она всё ещё беспокоится и верит в лучший исход. — Ты же знаешь, что мои будни не отличаются о тех, что были неделю назад, — грустно улыбнулся Евгений, скрещивая ноги и вальяжно располагаясь на диване. Он поддался желанию и позвонил ей. Мищенко знал, что поступил правильно. Потому что с самого детства его учили поступать именно так. Мужчина всегда был слишком правильным, идеальным. Он осознанно не стремился быть лучше других, верил в искренность, имел великолепные манеры и стремился быть тем самым идеалом для каждого человека. Пусть этого пресловутого совершенства не существует, однако если есть люди, приближённые к нему, то Евгений был в их числе. И его отчасти даже смущал этот факт. — Ты же знаешь, что у меня тоже ничего нового. Пишу новую статью, буквально горю этой идеей. Не представляешь, насколько хорошим будет конечный результат, — Евгений знал, что сейчас она улыбнулась, а её веки чуть сузились. Мищенко ожидал этой свадьбы больше, чем любой другой жених, он был в этом уверен. Как и знал, что встретил того самого «своего» человека — понимающего, искреннего и любящего. День за днём Инна доказывала свою любовь, хоть Евгений считал, что она и не нуждалась в доказательствах. Он по-детски искренне верил, что их чувства на уровень выше, чем у всех вместе взятых людей. — Ты не представляешь, как я наслаждаюсь тем, что слышу твой голос, — неожиданно сказал он. — Сегодня будешь рассказывать ты, потому что в следующий раз я услышу твой голос не раньше, чем через неделю. Евгений не имел никакого понятия, что после таких слов Инна словно опускалась на дно. Потому что он всегда их говорил с такой искренностью, что Стоцкой хотелось закричать от пронизывающей боли. С момента его отъезда она понимала всю лживость их отношений. Эти три года были обманом, одной большой и нечестной игрой. Мужчина даже не догадывался об этом, потому что верил в искренность и верил в Инну. Для других они были идеальны, друг для друга — тоже. Никаких ссор и слёз — только спокойствие. Она была островком умиротворения среди океана с бушующими волнами неудержимых эмоций. — Дана через две недели уезжает в Италию с тем самым Ваней, помнишь его? — радостно рассказывала его невеста, в то время как он просто сидел и слушал. Ему была совершенно неинтересно, что там случилось у Даны, куда она едет. Не было желания знать, какого цвета будут приглашения на их свадьбе и как там поживает её кот. Все информация сливалась воедино — такая одновременно нужная и абсолютно бесполезная. Самым важным был её голос. Всё, что было связано с Инной, — было важным. И поэтому он готов был слушать часами её пустые рассказы. Просто потому что эти истории были частью её жизни. Его любовь была слишком искренней, и в неё было так трудно поверить, потому что такие мужчины бывают только в сказках — они те самые принцы. Стоцкая во время этого разговора просто лежала в позе эмбриона на кровати Даны, и по её щекам лились слёзы, хотя в этот же момент она весёлым голосом рассказывала своему жениху обо всех новостях, не опуская незначительные детали. Девушка прекрасно осознавала, что их отношения с Евгением нужно беречь, потому что этот человек действительно был «её», что ни говори. В то время как Арсений, который был в её мыслях каждую чёртову минуту, — всего лишь первая любовь, которая обязательно принесёт страдания и закончится ничем. Корсаков был её недостоин: это понимали все трое знавших всю историю людей. У них не было будущего, они не могли ничего дать друг другу, но тем не менее чувства были настолько сильными и сбивающими с толку, что Инна была готова с лёгкостью пожертвовать ими, чтобы продолжить эти непонятные отношения с Арсением. Но следующая фраза её жениха почти смогла достучаться до неё и поставить крест на её иррациональных желаниях: — Когда я вернусь, мы начнём планировать свадьбу. Я хочу сыграть её весной, — его голос был искренним и нежным, а любовь будто бы витала в воздухе. Почти смогла достучаться. Почти. Инна не хотела его обманывать, потому что всегда отвечала искренностью на искренность. И после каждого поступка этого замечательного человека, после каждого его слова хотелось с размаху выстрелить себе в висок. Если раньше она сама верила в свою честность, то с приходом её первой любви всё изменилось. Вторая любовь — если такая существовала — была всего лишь симуляцией в сравнении с самой первой, хоть она и была чище, выше и правильнее. Так и их с Евгением чувства были именно правильными, не усугубляемыми лишними эмоциями и никому не нужными эмоциональными взрывами. — Ты хочешь сказать, что мне стоит выбирать платье? — взяв себя в руки, игриво спросила она, вымученно улыбаясь и зная, что он этой улыбки не увидит. Стоцкая даже не представляла, что Евгений чувствовал её неуверенность, но упорно отгонял прочь, списывая на собственное неумение разбираться в людях. Потому что он до последнего готов был верить в неё. В них. — Я уверен, что в нём ты будешь выглядеть ослепительно, — он нежно улыбнулся, хоть и знал, что этот жест она не увидит. Каждая фраза этого разговора ещё заставляла Инну ненавидеть себя, хоть и казалось, что все пределы этого мерзкого чувства она перешла. Но оказалось, что скатиться можно ещё сильнее, начав терять себя. Он попрощался с ней через пятнадцать минут, трогательно заверив в любви, а Инна просто лежала и смеялась. Над своей никчёмностью. Пришедшая из магазина Дана не улучшила ситуацию, а только усугубила. Внимательно выслушав разговор, она только смогла рассмеяться и разочарованно покачать головой. Это значило только одно: рано или поздно придётся сделать выбор, а позже за него заплатить.