По лезвию ножа

Он всегда боялся тишины. Наверное, потому что провел слишком много лет, окруженный лишь ею. Она заливала уши, скользила внутрь, по глотке, пронизывая полностью тело. Тишина сдавливала, сжимала холодеющее от ужаса нутро, заставляя сердце биться неровно, часто и гулко. И не было выхода из этой тишины. Совсем не было. Даже собственный голос тонул в ней, будто она была непроходимым болотом, а сказанные вслух неизвестно кому слова - заблудившимися путниками. Голос - настоящий голос, его голос - он исчезал в тишине, исчезал полностью, и казалось, что он вовсе ничего не говорил. Но он помнил, помнил сказанное - каждое произнесенное словечко, помнил все интонации, с какими он что-то говорил. Помнил, и мог бы сказать снова - но все равно бы ничего, ничегошеньки не услышал. Просто потому, что тихо. Ти-хо. Тишина вязкая, склизкая, противная. Где-то внутри, в голове, куда еще не сумела она добраться, бьется в истерике хохот умирающего шута. Шут захлебывается кровью, но смеется, смеется! И только это слышно в этой жуткой, просто омерзительной тишине. Только этот булькающий смех. Сколько времени он провел в тишине, слушая лишь этот хохот?.. Наверное, слишком много, раз уж даже во сне она преследовала его. Да только не слышно во сне спасительного смеха. Во сне вообще нет ничего, что могло бы хоть как-то укрыть его воспаленный разум от этой заполоняющей тишины. И он мечется в ужасе по своему пустому, мглою покрытому подсознанию. Мечется, закрывая несуществующими ладонями несуществующие уши, пытаясь... Заглушить тишину?.. Чем? Тишиной?.. Не глупость ли? Не безумие? Возможно. Да только не помогает ничего от этого панического, саму душу вынимающего страха, - не помогает - и не поможет.

***

- Подъем! - громко провозгласила Слышащая, подобно урагану врываясь в комнату Хранителя. - Просыпайся, давай-давай! Цицерону только и оставалось, что подорваться со своей кровати, и, запутавшись в тяжелой медвежьей шкуре, шлепнуться на пол, с глаз пытаясь убрать съехавший колпак. Слышащая недовольно цокнула языком: опять паяц уснул в этом костюме. Прирос он к нему, что ли? Что уж и говорить, для стирки обычно у Цицерона его приходилось отбирать почти что с боем. - Слышащая! Милая Слышащая хочет чего-то от скромного Цицерона? О, скажи, что Матушка вновь нашептала что-то интересное в острые ушки! - голос, обычно такой писклявый, со сна был хриплым и казался совсем чужим. Слышащая сдернула с головы Цицерона колпак, словно для того, чтобы убедиться, что это он. Шут активнее заворочался в меховом коконе, щурясь на пламя горящих свечей. - Нашептала, нашептала. Интересное ли - еще не знаю, но если ты все же поднимешься сегодня на ноги - дай мне знать, - фыркнула данмерка, лишь махнув на прощанье рукой, и тут же вышла из комнаты - так же стремительно, как и появилась на ее пороге. Цицерон вновь зевнул, и, ничком повалившись на каменный пол, подобно червяку или гусенице, пополз к деревянной двери, надеясь, видимо, что одеяло, ставшее ловушкой, само слезет с него. - Назир! Я уезжаю! - выкрикнула Слышащая, проносясь мимо редгарда, сидевшего по своему обыкновению за столом. Он тут же подскочил с насиженного места, удивленно глядя на вверх по ступенькам летящую фигурку: - Куда это? Ты же только позавчера вернулась, Гелехта! - И что же теперь? - донеслось откуда-то со второго этажа. - Я не собираюсь в Убежище тухнуть, подобно тебе! Матушка дала столько контрактов - кто их будет выполнять, а? Точно уж не ты, лентяй! - Редгард сморщился, словно старый виноград джазби. - У меня совершенно другие функции, и ты об этом знаешь. - Н-да?.. - голос теперь звучал сомнительно, с некой иронией. - Что же, так и передам Матушке: "Знаете, ваш отпрыск не приносит дань Ситису, но только потому что у него другие функции, а так-то он хороший"... Кстати, Бабетте передай, что глаза саблезуба я ей куплю в дороге, и пусть не шипит - чай, от денька-другого ожидания вампир не помрет. Почесав вьющуюся, с сединой уже, черную бороду, Назир покачал головой, с каким-то беспокойством наблюдая за бегающей по стене тенью Гелехты. Вечно ей не сиделось на месте. Сколько уже раз на пару с Хранителем они втолковывали ей, что нельзя, ни в коем разе нельзя Слышащему подвергать себя такой опасности. Да только разве же она послушает? Слишком она любит азарт кровожадного охотника, жертву загоняющего; слишком любит из тени выпускать коварные стрелы, чтоб оперенный кончик торчал прямо из глазниц, а острие пронзало всю голову, выступая из затылка и сверкая красным отсветом; слишком любит теплую кровь, что течет из перерезанного горла еще живого, в агонии бьющегося человека, что полными ужаса глазами смотрит на своего убийцу. Слышащая - она на то и Слышащая. Только безумец, подобный ей, может слышать голос Нечестивой Матроны. - Ну что ты смотришь на меня, словно грязекраб с подорванной гордостью? - Назир, погрузившись в размышления, не заметил, как Гелехта вновь очутилась перед ним. Слышащая стояла, недовольно сложа руки на груди. - Скажи еще, что не пустишь меня никуда, - усмехнулась данмерка, убирая локон белых волос за ухо. - А почему нет?! - вспылил вдруг редгард. - Вот возьму и посажу тебя под домашний арест! По праву старшинства! И Хранитель наш меня поддержит! Гелехта лишь хмыкнула: - Не в этот раз. Сегодня он наоборот, что угодно сделает, лишь бы я вышла из Убежища. Тут на пороге возник и сам Цицерон, вполне уже бодрый, но с растрепанными после сна волосами и примятым костюмом. Колпак свой дурацкий, что так из себя выводил обычно старого редгарда, он держал в руках и сейчас удивленно переводил взгляд с Назира на Слышащую. - А что такое? - вполне изумленно спросил он, хотя ни редгард, ни данмерка не сомневались, что он все прекрасно слышал. - "Что", "что", - ворчливо, словно по-старушечьи, буркнула Гелехта, чуть нахохлившись, и хмуро глянула на Хранителя. - Ничего. Собирайся иди давай. Заказчики, наверно, уже сами поубивали всех, кого хотели. - Да ты же только вчера с Матерью разговаривала! - возразил Назир, сердито упирая руки в бока. Слышащая злобно глянула на него и фыркнула, словно недовольная лисица. Круто развернувшись на каблуках, да так, что ее черный плащ почти коснулся его локтя, она рванула вверх по лестнице. - Цицерон, жду тебя на выезде из Данстарских южных ворот! - крикнула она напоследок, а через несколько мгновений гулко ухнула закрывающаяся за Гелехтой черная дверь. - Ну, клоун, на тебя одна надежда, - устало вздохнул редгард, снова садясь на стул. Цицерон лишь напялил на свою голову колпак, и, захихикав, пожал картинно плечами: - Да было бы за что брату-бородату беспокоиться. Впервой что-ль? - Сколько раз я говорил тебе так не называть меня? - мрачно спросил Назир, на что паяц расхохотался: - Да столько же, сколько обещал отрубить бедному Цицерону его бедную-бедную разнесчастную головушку! Ха-ха! Ха-ха-ха! - и унесся вприпрыжку, по пути быстро схватив цепкими пальцами несколько бутылочек с зельями с прикаминной тумбочки. И вот снова вздохнула древняя дверь, закрывая вход в Убежище. Назир лишь покачал головой и глянул на витраж скучающе, как вдруг из коридора послышался смачный шлеп, звон разбившегося стекла и громкий гневный возглас Бабетты: - Какой идиот бросил тут эту шкуру, дремора его подери?!

***

Цицерон, сидя верхом на своем пестром коне по кличке Бисквит, догнал Слышащую не у ворот, а несколько дальше них. Тенегрив лениво цокал копытами по покрытой наледью дороге, но Гелехта, увидев, наконец, силуэт своего извечного спутника, слегка сжала ноги, от чего шпоры чуть укололи холеные бока черного жеребца. Тенегрив тут же встрепенулся - хозяйка управляла им мягко, и этот жест конь воспринимал уже как приказ галопом бежать вперед. Слышащая только прижалась к его вьющейся гриве - и тут же засвистел ветер, немилосердно загоняя снежинки в глаза. Ох, глупая Слышащая! Так ведь можно и расшибиться! Но хоть скажи ей - а все равно не сбавит скорость, только рассмеется громко, задорно, голову от странной, какой-то личной своей радости запрокидывая. Гелехта вообще любила быструю езду - как любила штормящее грозное море и палящее жаркое солнце. И естественно, как любая женщина, она была крайне противоречива: то, что в один момент вызывало ее мягкую улыбку, потом могло стать главной причиной искренней обиды. Цицерон знал это, о да, знал. Конечно, немножко, краем своего сознания, он примерно понимал, почему тогда, в теплой комнате таверны она смеялась над его полным кривляний рассказом о толстой, толстю-ущей женщине-хоркере, а потом, когда он вновь рассказал его при том бородатом орке - вдруг разозлилась и выгнала несчастного Цицерона вон из шатра. Понимал - но все же это было обидно. Обидно и несправедливо. Опять в немилости хозяйки несчастный глупый рыжий зайка! Но нет-нет, не сейчас. Сейчас все хорошо - просто отлично! Разве что... Ах, если бы Слышащая ехала чуть-чуть, совсем капельку потише!.. Но она же Гелехта! Имя у Слышащей словно... Словно хлыст! Вроде-бы длинный такой, скользящий: "Ге-е-е-еле-е-е", - а потом раз! - и щелкнул у носа хлесткий кончик с железными бусинами: - "Хта"! Странное имя. Но Слышащей подходило, о да. Иногда, совсем редко - в минуты своей слабости, а слабой Гелехта бывала очень, очень редко... да и не сочетались для Цицерона эти два понятия вовсе: "Ге-елехта" - извивающийся хлыст кожаный, - и "слабость". Что за чушь?! Чушь-мюшь. Мюшь да тюшь. Плюш?.. Ох, глупый Цицерон! Шут помотал головой, от чего меховой капюшон съехал на его глаза. Совсем сбился с мысли! Забыл, забы-ыл, о чем думал, потерял ниточку! А Слышащей хоть бы хны: так и скачет вперед на черном своем коне, ухом не ведет. Острым ухом. Уши, надо сказать, у нее наверняка острые, потому что язычок у нее тоже острый. Цицерон было задумался, как связаны эльфийские уши и язык Слышащей, но решил не заморачиваться: связаны и все тут. Не зря же Гелехта такая я-азвительная язва иногда! Почему ее вообще зовут именно так, а не, скажем, Ризза? О да, Слышащей бы подошло такое имечко - такое же яз-з-звительное, как она... Иногда. Но нет, это имя убитой на прошлой недели им каджитки. Наглой каджитки. Противной наглой каджитки с грязной вонючей шерстью! Ну нет! Такое имя Слышащей ни в коем разе не подойдет! Может... Ох, не-ет, Нелли не пойдет, нет-нет. Конечно, Слышащая красивая, да, но Цицерон не будет втыкать ей нож в брюхо! Да и где брюхо-то? Нету! Слышащей надо больше кушать. О! О! Отличное имя, да, просто превосходное: Цицерон! Н-да, имя-то хорошее, но это же его собственное имя! Осознав сей неожиданный факт, паяц громко крякнул, чуть натягивая поводья Бисквита перед замерзшей скользкой лужей. Н-да-а, не туда его занесло малость. Что ж, следует признать, что больше всего Слышащей подходит имя Слышащей - как ни крути. "Гелехта", имечко-хлыст, скользящее имя, шипящее... Змея! И язычок у нее острый как раз из-за этого! Вот и нашлось подтверждение его мыслям! Лям? Лям, лям, де-ля-пам! Хо-хо! Цицерон посмотрел на исчезающий за его спиной указатель, мимо которого они проскакали, и кинул который уж по счету беспокойный взгляд на данмерку, что стащила с буйной головы капюшон и начала ловить на полном скаку языком снежинки! У-у, глупая Слышащая, простудится же! И только Цицерон открыл рот, чтобы сказать Гелехте это, как вдруг зазвенели медные колокольчики. Да, Слышащая-хохотушка. Любит смеяться, да-да. И колокольчики звенят - но только совсем не такие, как на его колпаке, нет-нет. Не смел Цицерон противиться хохоту шута, что, когда кто-то рядом смеялся, начинал хохотать еще громче, - и тоже залился смехом, сдергивая капюшон и подставляя лицо дикому ветру. Да и не такой уж он холодный: во-первых, они уже порядочно отъехали от холодного-промозглого Данстара, а во-вторых, весна все же - месяц Первого Зерна, как-никак. Так что ладно. Это и впрямь весело! Два хохочущих всадника промчались мимо бредущей по дороге старухи-травницы, которая, испуганно охнув, заругалась им вслед, махая кулаком и вспоминая имя Талоса.

***

Красноокий Массер да укутанная в темные пушистые облака Секунда холодно взирали на ночную степь, зеленую шерсть которой изредка ерошил прохладный ветер. Посреди степи этой, у растущего на холме кривого дерева горел небольшой костерок. Два расседланных, но не привязанных коня топтались в небольшом отдалении от лагеря, пощипывая сочную траву. У самого костерка, ногами к теплому пламени, разложены были два спальника. На одном из них развалилась данмерка, которая, уложив ногу на ногу, прихлебывала изредка травяной отвар из небольшой походной кружки и смотрела пустым взглядом в огонь. На другом, поджав под себя ноги и уложив подбородок на колени, сидел имперец, тихо бормочущий сам себе что-то под нос и покачивающийся из стороны в сторону, словно в такт какой-то мелодии. Тихо стрекотали цикады, ночные крупные мотыли вились вокруг костра, пытаясь подлететь ближе к свету, при этом не подпалив крылья. - Цицерон, - негромко окликнула Гелехта своего брата по пролитой крови. - Как ты считаешь, что есть красота? Шут тут же встрепенулся, чуть выпрямился, слегка удивленно посмотрев на нее более осмысленным взглядом. - Слышащая задала странный вопрос. Красота она... Ну... Скромный Цицерон считает, что она есть в ловким способом убитой жертве. Либо так, чтоб кишки-кишочки были вынуты, либо так, чтоб вообще никто-никто не понял, что это было убийство. Да. Еще Матушкино святилище красивое. Столько свечечек, черепков, хи-хи! Цветки паслена красивые, да-да. Иногда небо бывает красивым тоже. Но не сейчас, нет-нет-нет - сейчас оно не полностью темное, но и звезд не видно, - он пожал плечами, вновь направляя взгляд вдаль, а потом опять ухмыляясь чему-то своему. - Цицерон так думает, но, милая Слышащая, ты же помнишь, какой он дурак? Хи-хи! Гелехта вздохнула как-то обреченно, делая глоток из кружки, и ненадолго задумалась. После непродолжительной паузы Слышащая вновь взглянула на своего спутника: - И это все? - А Слышащая может привести еще примеры? - спросил Цицерон явно заинтересованно, наклоняя так голову, что дунувший ни с того ни с сего ветер закрыл ему глаза одним хвостиком его колпака. Паяц забавно фыркнул, убирая его. На лице данмерки мелькнула слабая нежная улыбка. - Можно найти красоту в этом костре, - задумчиво проговорила Гелехта. - Посмотри, языки пламени такие яркие и теплые, они извиваются, словно живые. Или... Красота бывает в словах. Ты много читал, Цицерон, правда? Точно подобранные слова тоже можно назвать красивыми. Молодых девушек называют красавицами за лица и фигуры, а старых мудрецов считают красивыми за их опыт и знания. Красота бывает разная, Цицерон. Имперец задумался. Крепко задумался. Но не над словами Слышащей, хотя словечки, без сомнений, были интересные. Шут задумался над тем, что такого должна была себе там, в странной своей головке надумать Гелехта, чтобы начать такой разговор. А Слышащая сквозь костер продолжала смотреть на Хранителя, что, нахмурившись, снова начал бормотать себе что-то под нос. Гелехта вздохнула, залпом допивая отвар свой и ставя кружку подле себя. Когда-то давно, еще в прошлой ее жизни, когда она не знала Братства и Семьи, не слышала Матери, она встретила, наверное, самое странное существо во всем Нирне; с ним она на брудершафт съела сыру и вспоминает его теперь с доброй улыбкой. Князь Безумия, Шеогорат, на чаепитие которого Гелехта попала совершенно случайно, тогда в сумасшедшей беседе их сказал: "Безумцы всех умней - потому им и живется легче". "Как дуракам?", - спросила его данмерка. Шеогорат расхохотался, швыряя за правое свое плечо надкусанную фазанью ножку, которая превратилась в собаку и залезла на дерево, начиная громко квакать. "А дураки - и есть безумцы!". Что же, наверное, так и есть. Цицерон действительно сумасшедший, и дураком себя зовет не просто так. В его жизни все легко: можно устроить дебош в храме Мары, потому что там слишком скучно и тихо; можно прилюдно оскорбить ярла, назвав его "похотливым оленем", ведь неподобающе он ведет себя со Слышащей; можно перерезать горло простому крестьянину из-за кинутого на Цицерона презрительного взгляда. Все просто, и паяц никогда ни о чем не задумывается - он сразу действует и совершенно не жалеет о произошедшем. Наверное, из-за этой его душевной простоты он совсем забыл о любви - ну, или на худой конец, обычной страсти, - к женщине. Похоже, его вовсе это не интересует. Что есть ярче и сильнее страсти? Что есть глубже и сложнее любви? Цицерон будто стер из своего разума само понятие слова "Любовь". Нет, он любит Нечестивую Матрону, как свою мать, он любит возрождающееся Братство, как свою семью, он любит Гелехту, но любит ее, как свою сестру, и от того Слышащей было горько на душе. Он никогда не будет даже просто вожделеть ее, как другие мужчины - и от этого было еще горче. - Почему Слышащая такая грустная? - тихо спрашивает Цицерон, и данмерка в замешательстве смотрит на Хранителя, который успел образом каким-то волшебным переместиться на ее спальник. - Я вовсе не грустна, Цицерон. Ложись-ка спать, я первая посижу на часах, - Гелехта поднялась со своего спальника, потянулась, и, проходя мимо имперца, с улыбкой сбросила с его головы колпак, вызывая недовольный возглас; прошагав чуть дальше, к одиноко лежащим на траве седлам, она села на одно из них и вновь подняла глаза к небесам. Паяц был прав, сегодня небо ночное было хмурым - видно, завтра будет дождливый день.

***

Сгущались сумерки. Из-за льющего целый день дождя над болотом стояла отвратная хмарь, и все жители Морфала были у себя дома. Равий, престарелый норд, исключением не был, и сейчас сидел у своего очага, скучающе вороша угли чугунной кочергой. По старой крыше мерно стучали капли дождя, навевая тоску, где-то в углу пищал комар али еще какая мошка. Старик уже почти уснул, когда в дверь дома его внезапно постучали. "Поздние гости - плохая примета", - подумал Равий, но все же встал со своего скрипящего стула и подошел поближе к двери. - Кто там? - недовольно поинтересовался он, на всякий случай беря с тумбочки короткий меч. - Мать услышала тебя, - глухо прозвучало снаружи, и Равий похолодел. Звякнул кинутый обратно на тумбочку меч - норд кинулся открывать замки. Когда старик распахнул дверь, то сначала не увидел ничего вовсе, подумал даже, что кто-то узнал про то, что он сотворил два дня назад, напрягся, ожидая подвоха. Но в его дом вошла сама тень - черная, непроглядная, пугающая. Норд отпрянул, оказавшись ближе к очагу, а тень лишь прикрыла за собою дверь и качнула головой. - Я... Я не думал... Я просто... Так... - забормотал растерянно старик, глядя на неподвижно стоящую перед ним фигуру. - Я понимаю, - прошелестела та, - но давай без пафоса и испуганного лепета. Ближе к делу, - Равий тут же собрался, выдохнул чуть более спокойно. - Я хочу, чтоб вы убили Ностера Орлиного Глаза из Солитьюда. - Нищего? - удивленно переспросила убийца. - Да, именно его. На его руках кровь моего покойного сына, - проговорил норд, выпрямляя спину. Наверное, этой убийце было глубоко наплевать на его личные счеты, но отчего-то Равию хотелось оправдаться хоть перед кем-то. Пусть даже перед этой пугающей тенью. Тень, ничем не выказав какого-либо неудовольствия, лишь тихо хмыкнула и вновь качнула головою: - Деньги вперед, я не собираюсь колесить по всему Скайриму за несколько сотен золотых. Равий выдохнул, наклонился, открывая ящичек стола, и, достав оттуда кожаный мешочек среднего размера, протянул его убийце. - Здесь триста пятьдесят золотых. Хватит для его смерти? - хрипло спросил норд. Тень взвесила в руке плату и кивнула, после чего развернулась и, открыв дверь, просто растворилась в ночной мгле.

***

- До Солитьюда путь не далекий, - сказала Слышащая, садясь на стул рядом со своим фигляром, который, убирая со лба нахмуренного мокрые рыжие пряди, строчил по своему обыкновению что-то в своем дневнике. - Кого убьет Слышащая? Стражника? Наемника? Нерадивого любовника? Императора? Ха-ха, это же уже было, хм, глупый Цицерон забыл, но вспомнил. Так чья кровь украсит мостовую? - Нищего, - криво усмехнулась Гелехта, стягивая с губ красную маску и откидывая намокший капюшон. - Нищего? - удивленно переспросил Цицерон, заламывая брови. Данмерка тихо рассмеялась и кивнула. - Зато можно будет не торопиться и порисовать. Ты же так любишь рисовать, а, Цицерон? - Гелехта хихикнула, глядя в глаза шута, в которых мелькнули алые искры безумия. Рисовать на телах было любимым занятием обоих. Кинжалы - тонкие изящные кисти. Тела жертв - живые трепещущие холсты. Кровь же - ярко-красная в дневном свете, бордовая, почти черная - темными ночами - заменяла краски. Рисовать доводилось редко, в основном рисунками были украшены лишь пленники в комнате пыток, но порой случались и такие контракты, на которых не нужно было сразу бежать и скрываться. Тогда рисовать было еще более приятно, чем в Убежище. - Гелехта поделится бегающим визжащим холстом со скромным Цицероном? О, милосердная Слышащая! - данмерка усмехнулась и глянула на громко захохотавших стражников, что сидели ближе к выходу. - К тому же нас ждет там некая Лофрид, она тоже взывала к милости Матушки. Так что получилось удобно, - Гелехта поднялась из-за стола. - Пойдем. Надо ложиться спать, завтра нас ждет дорога. Цицерон, предвкушающе ухмыльнувшись, закрыл чернильницу и положил ее и свой дневник в сумку, что всегда висела на его поясе. Слышащая взяла лежащий на столе его мокрый колпак, и они с Цицероном удалились в снятую на ночь комнатку. Там, как обычно всегда бывало, они поспорили за толстую медвежью шкуру, которая служила одеялом на постели, и которую Гелехта всегда отдавала Хранителю. Он бы мог спать в другой комнатке, но сам же был яро против этого - мол, спящая Слышащая - легкая добыча, что, в общем-то, правда. Потому Цицерон всегда ложился почти в дверях, чтоб любой вошедший мог споткнуться об него. Имперец укладывал один спальник на другой и спал на них, а Гелехта, подождав немного, пока он заснет, всегда вставала и накрывала его сверху своей шкурой-одеялом. Цицерон, конечно, тут же просыпался, но разум его еще сонный просто отмечал, что опасности нет, и тут же отключался снова. А Слышащая, улыбаясь, ложилась обратно на свою постель, сворачиваясь клубочком и укрываясь одной из волчьих шкур-простыней. Так было и в этот раз. На утро Слышащая и Хранитель только позавтракали и отправились в путь. Весна на болотах сравнительно лучше, чем лето: не проснулась еще до конца мелкая мошкара, не народились надоедливые комары, да и утром там свежо и воздух не так смердит, как днем, когда стоячая вода прогревается. Отдохнувшие кони быстро довезли своих владельцев до Драконьего Моста, где Гелехта сделала небольшую остановку, дабы напоить их и самой пообедать с Цицероном. Уже начало заходить понемногу солнце, укутываясь в оранжевые и фиолетовые облака, когда они вошли в ворота Солитьюда. Свою цель Гелехта увидела, стоило ей пройти мимо "Сияющих Одежд" - Ностер сидел на бочке и пил какую-то дурную брагу из "Смеющейся Крысы". Слышащая прошла мимо, едва взглянув на него, и направилась в таверну, утягивая за собой и своего фигляра, который из-за царящего на улицах оживления совсем разбушевался: порывался в разные стороны, без конца говоря свои бессвязные речи и через слово предлагая убить то прошедшую мимо ткачиху, то прошагавшего рядом стражника. - Слышащая, ну пожалуйста, ну позволь Цицерону убить хоть кого-то! Тут же столько людей, - шут проводил взглядом прошедшего мимо аргонианина. - И даже не людей! Милая Слышащая, ну пожалуйста! Гелехта лишь без конца мотала головой, отказывая, и упорно тащила имперца к таверне. Тут проходящий мимо молодой торговец с лотком хлеба, висящим у него на шее, резко повернулся к окликнувшей его женщине, и угол деревянного подноса ударил Гелехту в плечо. Было не больно - сквозь броню вообще едва чувствовалось, - но довольно досадно. - Эй, смотри, куда прешь! - прикрикнула на торговца данмерка, но тот, кажется, вовсе этого не заметил, увлеченно разговаривая со своей знакомой. Услышав слева от себя тихий рык, Слышащая едва успела развернуться и метнуться к Цицерону - паяц, скрежеща зубами, уже достал свой кинжал, и если бы не Гелехта, то быть бы парнишке уже мертвым. Хранитель едва не сбил ее с ног - настолько резво ринулся он на потенциального противника. - Цицерон, пожалуйста! - зашипела ему в лицо Слышащая, умоляюще глядя на него из-под капюшона, и почти повисая на его правой руке - лишь бы клинок не смог достигнуть цели. - Пожалуйста, пожалуйста, не сейчас, Цицерон! - она чувствовала, как было напряжено его тело, видела, какой безумной яростью пылали его глаза, и все ее мысли были лишь только о том, что будет, если она не сможет его сдержать - наверное, он устроит тут резню и их обоих убьют или, что хуже, схватят и отведут в пыточные... Она должна была его сейчас же успокоить! - Он. Оскорбил. Слышащую, - прорычал шут, не глядя на данмерку и взглядом прожигая торговца, который даже не знал, какая туча нависла над его жалкой жизнью. - Пожалуйста, не надо, - еще раз сказала Гелехта, на что Хранитель протестующе рыкнул и мотнул головой, наконец перехватывая взгляд Слышащей. - Пожалуйста, - шепотом повторила она, и Цицерон все же сдался, опустил голову, расслабил оттягиваемую руку. Данмерка выдохнула облегченно и отпустила имперца, который убрал кинжал в ножны. Она прекрасно видела, что паяц еще зол - вон как крепко сжал челюсти, вон как раздуваются ноздри от шумного гневного дыхания, - но знала, что опасаться пока больше нечего. - Пойдем, - она аккуратно потянула Цицерона за собою, и торговец остался позади. В гудящей от толпы разношерстного народа "Смеющейся Крысе" данмерка сняла комнату и, заказав суп им на ужин, тут же покинула общий зал, уводя следом и своего все еще хмурого фигляра. Когда дверь за ними закрылась, Гелехта вздохнула, поставила на столик две дымящиеся тарелки и сняла с головы капюшон, стягивая маску. Цицерон угрюмо уселся на кровать и демонстративно сложил на груди руки. - О, Ситис, ты еще и обижаться на меня собрался? - изумилась Слышащая. Имперец выпятил губу и исподлобья уставился на противоположную стенку. Гелехта закатила глаза, и, мысленно призывая себя к спокойствию, села за стол, приступая к еде. - Ты так и будешь дуться? - спросила она Цицерона через несколько минут, когда тарелка ее опустошилась почти на половину. Шут пробурчал что-то невразумительное, но положения своего так и не поменял - разве что чуть больше сгорбился. Данмерка вздохнула, откидывая назад голову. - Цицерон, ну... - начала было она. - Что "Цицерон"?! - взорвался паяц, резко поднимая голову и глядя на Гелехту осуждающим, обиженным взглядом. - Цицерон ничего! Цицерон просто пытается заботиться, заботиться о Слышащей! Пытается, пытается, а она этого не ценит! Она не ценит несчастного верного шута! Он ей не нужен! - данмерка нахмурилась, выпрямляясь на стуле. - Это совсем не так, я... - Ах, не та-а-ак, да?! - перебил ее Цицерон, подпрыгивая на кровати. - Не так?! - Да, не так! - не выдержав, рявкнула Гелехта, всем корпусом поворачиваясь к нему и смотря на него сердито. - Я ценю тебя и твою службу мне и Матери. Подумай сам, брала бы я тебя с собой, если бы не видела смысла в твоей компании? - Цицерон фыркнул, снова отворачиваясь. - Что, сказать нечего? - прокомментировала едко данмерка. Паяц продолжал оскорблено молчать. - Ты язык проглотил или как? - Иногда Цицерону кажется, что Слышащая себя совсем не уважает, - тихо проговорил Хранитель, все так же не поворачиваясь. - Да почему?! - воскликнула Гелехта, дергая ушами и ногой притопывая от возмущения. - Потому! Потому-потому, потому что! Сегодня чуть не зашиб ее обычный торгаш, а она даже не позволила Цицерону покарать его за это! Что дальше?! Слышащую мечом проткнет невзначай какой стражник неуклюжий, а она скажет "Не сейчас, Цицерон"?! Да-а-а?! Слышащая, как фазанья ножка на вертеле! Ха-ха-ха! - Цицерон хлопнул себя по коленям и в упор уставился на данмерку. Та только возмущенно выдохнула: - Это совсем другое!.. - Другое?! Ну да, конечно, - расхохотался паяц. - Совсем другое, да! - Да! - рыкнула Гелехта. - Убивать посреди людьми наводненной улицы этого придурка - это просто верх идиотизма, Цицерон! Ах да, я же забыла, какой ты у нас дурак! Шут грозно прищурился, и Слышащей стало не по себе от этого взгляда. - Не смотри на меня, словно блохастый голодный саблезуб! Ты отлично знаешь, что я права! И вообще, это я должна закатывать тебе истерику по поводу твоего неповиновения! Почему же ты ведешь себя словно ребенок?! И ты есть вообще собираешься?! - вскричала данмерка, вздергивая уши и шумно дыша. Цицерон в полном молчании встал, сел напротив нее и принялся за еду все так же угрюмо. Гелехта выдохнула, пытаясь успокоиться, и тоже взялась за ложку. - Слышащая права, - вдруг сказал тихо шут, смотря в столешницу. - Цицерон слишком заботлив порой. Он раскаивается. Данмерка только и смогла, что уронить ложку в свою тарелку, чуть откидываясь на спинку стула. Она глубоко вздохнула, глядя на непривычно серьезное и угрюмое лицо своего фигляра. Куснув несколько раз внутреннюю сторону своей щеки, вновь вздохнула. - Я тебя прощаю, - просто вымолвила она наконец, и от этих трех слов Цицерон расплылся в счастливой, глупой улыбке, хотя глаз на Слышащую так и не поднял. - А теперь будь добр, поешь хоть немного. И он тут же приступил к этому делу со всем рвением. - А Слышащая не запретит глупому Цицерону рисовать сегодня? - спросил он через несколько минут непрерывной работы челюстями. Гелехта, которая уже доела свою порцию и сейчас просто сидела напротив шута в странной прострации, улыбнулась: - Конечно нет, мой Хранитель. Иначе какое без тебя веселье? Цицерон расхохотался, запрокидывая назад голову. - О, милосердная Слышащая!

***

Город плавно погружался в сонную трясину, тухли постепенно окна высоких каменных домов, затихала уличная суматоха. На главной улице уже почти никого не было в столь поздний час, ибо каждый понимал, что веселый и шумный днем город ночью становится чрезвычайно опасным, и выходить из дому после полуночи - себе же дороже. Это время для таких же темных душою, как и темно ночами небо, которое сегодня было еще чернее из-за туч - весна в Скайриме была дождливой, словно осень. Непростительно громко хлопнула дверь таверны, выпуская на освещенную тусклым фонарями полутемную улицу две тени - одну темно-темно-бордовую, как запекшаяся кровь, а другую - вовсе черную, словно кусочек хмурых небес. Они постояли немного, тихо о чем-то переговариваясь, а затем юркнули в один из закоулков большого города. Ностер нашелся там же, где его в последний раз видела Гелехта - Орлиный Глаз уснул, сидя на своей бочке. Слышащая и Хранитель нависли над бродягой, словно два раскрывших свои темные крылья ворона над лакомым куском падали. Пнув валяющуюся рядом пустую деревянную кружку, Цицерон весело хихикнул и ловким движением вынул из-под своего черного с золотым краем воротничка метательный ножик - тонкий и совсем недлинный, два пальца от рукоятки. Если бы на лице Гелехты не было извечной ее красной маски, то видно было бы, как она кусает в предвкушении губы, с придыханием глядя то на спящую жертву, то на своего жутко улыбающегося спутника. Сверкая красными глазами, она протянула ему крохотный бутылек - то был парализующий яд пауков из джунглей Эльсвейра. Пауки были большими, но убивать их было легко, так что он не был так уж дорог, а для рисования подходил лучше всего. Имперец капнул несколько ядовитых прозрачных капель на лезвие ножа и, кровожадно ухмыляясь, провел языком по верхнему ряду зубов, словно наслаждаясь моментом, после чего выдохнул и с невероятной быстротой вонзил оружие бродяге в руку. Ностер успел лишь тихо вскрикнуть, но яд уже начал действовать, и его, обездвиженного, совершенно ошалелого и испуганного старика, поволокли под руки в ближайшую подворотню. Вновь и вновь лилась на ножи и кинжалы густая жидкость из заветного бутылька. Снова и снова чертили они на обезображенном теле новые полосы - то резкие и глубокие, из которых почти не выходила из-за яда кровь, то тонкие и изящные, похожие на проведенные на бумаге пером линии. Несчастного старика било дрожью, он закатил от нестерпимой боли глаза и мычал что-то, пуская слюну с кровавой пеной, но пошевелиться не мог. Цицерон разрезал ему полностью руку, оголяя вены, и безумно хихикал, смотря на гоняющие судорожно кровь сосуды и кровью же орошающуюся землю. Гелехта, закусив губу, выводила новые кровавые линии на животе, будто и впрямь рисовала. Они складывались в какой-то жуткий причудливый узор, и Слышащая, завороженная выступающими кровавыми каплями, со всем своим старанием продолжала сие ужасное действо. Завиток, новая линия, еще яда, расходящаяся в разные стороны галочка, от которой кровавыми каплями пойдет дальше ее рисунок, ее безупречный узор. Когда она рисовала, она не чувствовала ни жалости, ни сомнений, ни угрызений совести. Она рисовала жестоко, рисовала лезвием по человеческой плоти, и эти кровавые, жуткие картины, пропитанные ужасом и болью, выражали всю ее сущность, открывали всю ее насквозь гнилую черную душу. Это было искусством, страшным и пугающим, но настоящим искусством, и если бы себя Гелехта назвала живописцем, который прорабатывает каждую деталь своего шедевра, то Цицерон был художником-минималистом. Его линии - резкие и глубокие, которые должны истекать кровью, и чем больше было крови - тем сильнее был его восторг. Он рисовал, как жил - легко и не задумываясь ни о чем, и его искусство помогало ему самовыразиться, выплеснуть все свои чувства и переживания. Гелехта иногда даже завидовала эмоциональности и живости его рисунков, пыталась подражать ему, но у нее получалось очень редко, и зачастую только тогда, когда она была чрезвычайно зла или взволнована. Цицерон же тоже иногда пытался нарисовать что-то тонкое и изящное, под стать волшебным узорам Слышащей, но и его старания зачастую не венчались успехом: проведя одну аккуратную линию, он не мог провести вторую такую же - его рука срывалась, начиная чирикать что-то свое, грубо вспарывая плоть. И именно потому, что один не мог повторить стиль другого, именно из-за их неполноценности - красота без души, эмоции без обрамления, - они всегда рисовали вместе. Чтобы картины становились шедеврами. Шут смеха ради выковырял ножом слепой глаз и кинул его в задумавшуюся совсем данмерку - он с тихим шмяком стукнулся о ее темя и укатился куда-то в сторону. С недовольными видом Гелехта глянула из-под капюшона на Цицерона, вновь наклоняя над своим ножом бутылек, а паяц лишь зашелся тихим смехом - в темноте сверкнул его сумасшедший хищный оскал. Данмерка фыркнула, по самую рукоять загоняя нож жертве в плечо, словно ставя точку, и снова беря в руки кинжал. Клинок светился в ночи красными жилами, и казалось, что это сосуды, по которым бежит впитанная им кровь. Полюбовавшись немного своим жутким оружием, Слышащая смочила изогнутое лезвие ядом и резким движением полоснула ногу старика, от бедра к колену. Из раны выступила кровь и толчками начала медленно вытекать, алыми бликами сверкая в лунном свете. Еще одна рана - сестрица первой, - пролегла рядом. Это Хранитель уверенной рукою провел новую линию. Слышащая вздохнула - нет, она не сможет резать так же, как он: даже это ее порывистое движение создало слишком тонкую и совсем неглубокую рану, по сравнению с его. А Цицерон прикусил внутреннюю сторону щеки, понимая, что не научится чертить такие же красивые линии, как Слышащая - извивающаяся, тонкая, шипящая... Они посмотрели друг на друга, и по взгляду каждый понял, что мысль у них была одна, какими бы разными они не являлись. Это было слишком странно: видно, романтика у убийц под стать их жизни - так же вся в крови, - но все же души их на мгновение соприкоснулись, - мягко и нежно, как кошки касаются друг друга мокрыми носами, - чтобы через секунду снова отпрыгнуть друг от друга, играя, непонятно перед кем и для чего, каждая свою роль. Старик замычал чуть более громко, израненную ногу свело судорогой. Цицерон хохотнул, и, взяв яд, капнул несколько капель прямо в пустую нынче глазницу - старик судорожно задышал и вывалил язык. Шут засмеялся: - Смотри, Слышащая, он будет, как аргонианин! - и разрезал надвое язык, из которого мощным потоком потекла кровь. Паяц снова зашелся тихим смехом, а Гелехта покачала головой, хотя, если бы не было на ней маски, было бы видно, как снисходительно она улыбается. - Ладно, Цицерон, пошли. Мне еще надо заглянуть к Лофрид, она живет тут недалеко. - Когда Слышащая успевает все узнавать? - проворчал недовольно имперец, с сосредоточенным видом вспарывая жертве живот. Данмерка наблюдала, как разрезается надвое прочерченный с таким старанием ею узор без капли сожаления. Это был общий холст, и Цицерон был вправе делать с ним все, что ему вздумается, ведь Слышащая тоже часто расписывала его грубые порезы, делая их более изящными, как он сейчас делал ее линии более живыми. Черная кровь хлынула потоком, и Слышащая поднялась, на шаг отходя - по улицам ходить в плаще с кровавыми разводами ей не улыбалось. А вот Цицерон тоненько захихикал, словно ребенок, поворачивая к Гелехте счастливое, в крови перемазанное лицо, и она не смогла удержаться от тихого смеха - таким он был радостным, и - как бы парадоксально это не звучало, - казался таким невинным. - Слышащая просто много слушает, каким бы каламбуром это не казалось, - ответила Гелехта, с нежностью глядя на своего Хранителя. - В таверне двое мужиков обсуждали странности в доме около "Ароматов Анжелины". Странности вполне очевидные. Так что пойдем, я через коллектора отведу тебя в таверну. По дороге умоешься хотя бы, - хмыкнула данмерка, выдергивая из плеча Ностера нож и вытирая его о почти полностью разодранные лохмотья старика, после чего протянула оружие Цицерону. Тот, напевая какую-то мелодию, вполне композиционно разложил на коленях бродяги его же кишки и не глядя взял нож, убирая его за свой воротничок, где были спрятаны специальные кожаные кармашки. Обтерев Клинок Горя, Гелехта вернула его в ножны и протянула шуту руку в окровавленной перчатке. Цицерон ухватился за нее, поднимаясь, и тихо напел: - Кровь струится, вытекает, все вокруг она марает. Все в крови - и ты, и я, сумасшедшие друзья! - и захохотал дурным смехом. Слышащая резко прикрыла его рот рукой, взглянула на него с укором в смеющихся глазах, и, осмотревшись по сторонам, увела Хранителя за собою, в непроглядную темень.

***

Слышащая выходила из дома Лофрид с легким сердцем. Молодая бретонка встретила убийцу, словно дорогую гостью, и, к величайшему удивлению Гелехты, усадила ее в кресло перед камином, предлагая выпить чаю. Данмерка, растерявшись, просто кивнула, а Лофрид тут же разлила горячий напиток по чашечкам. Это могло быть ловушкой, но бретонка пила чай из того же чайника, что и Слышащая, а ее чашка не была ничем обмазана - в этом Гелехта убедилась сама, как только Лофрид отвернулась от нее за чайником, щебеча что-то веселое и беззаботное. Собеседником она оказалась довольно приятным, к тому же само ее отношение к убийце было неожиданно и ново для данмерки, которая привыкла к страху и презрению. Они беседовали почти час, обсуждая оживленно то политику, то книги, то мужчин, и Гелехта прониклась к Лофрид искренней симпатией. Как бы за между прочим, она легко и непринужденно сообщила, что хочет смерти новой пассии своего бывшего ухажера, который решил прогуляться налево, да там и остался. - А почему же ты не хочешь его смерти? - удивилась Слышащая, размешивая ложечкой сахар в своей чашке. - Ну, его-то я еще могу вернуть, а вот конкурентку я просто обязана устранить - и совсем не важно, как. В любви - как на войне, - спокойно отвечала ей Лофрид с легкой улыбкой. - Какая же ты все-таки стерва! - рассмеялась Гелехта, и бретонка поддержала ее смех, согласно кивая при этом головою. В общем, совершенно разомлевшая после написания очередной отличной картины и теплого общества Лофрид, Слышащая совсем не удивилась, что на улице ее окликнули - даже подумала, что это гонец с какой-нибудь приятной новостью - настолько хорошо складывалась эта ночь. - Эй, ты! Постой! - мужчина все еще оставался в тени, и Гелехта, слыша его шаги, терпеливо ждала, пока он выйдет на свет, но когда он это сделал, сердце ее упало в пятки - перед нею, настороженно глядя по сторонам, стоял Генерал Тулий! "Ну точно ловушка!", - пронеслось у нее в голове, прежде чем она выхватила Клинок Горя и Даэдрический Кинжал и напрягла ноги, готовясь кинуться на противника, однако в последний момент Слышащую остановили его тихие слова: - Я хочу сделать заказ, - сказать, что данмерка была удивлена - значит, ничего не сказать. Она настолько опешила, что руки ее безвольно опустились, сжимая оружие. - Ой ли, - недоверчиво буркнула она из-под маски, изумленно глядя на оглядывающегося генерала. - Что же вы не сотворили тогда Черное Таинство? - Да ты хоть представляешь, скольких усилий мне стоило вырваться сюда именно сегодня? Я же постоянно нахожусь на людях, уединиться для меня - роскошь, почти непростительная. Мне очень, очень повезло, что шпион донес на эту женщину, - тихо пробормотал Тулий, все так же косясь по сторонам. - Что вы с ней сделаете? - тут же напряглась Гелехта. Она не хотела, чтобы с Лофрид что-нибудь случилось - это было бы довольно досадно. - Что? - поразился Туллий. - Да ничего я с ней не сделаю; я, пожалуй, даже должен благодарить ее. Так, ладно, идемте. То, о чем мы с вами заговорим - разговор не для этого места, - и, к своему удивлению, Гелехта пошла за генералом, ибо он взял ее на то, в чем так слабы порой женщины - на простое любопытство. Генералу Тулию, прославленному военному, служителю чести - и понадобилась помощь Тёмного Братства? И, кажется, тот факт, что это ассасины убили Императора, его ни капельки не беспокоил. Естественно, все это дико заинтересовало Гелехту, хотя надо было бы уже возвращаться в таверну - Цицерон и так ее уже заждался. "Ничего, еще подождет - это же на благо Братства", - саму себя заверила Слышащая, по закоулкам следуя за крадущимся генералом. Было в этой ситуации столько иронии, что она не могла сдержать пораженной улыбки, которую, к счастью, не было видно за маской. В итоге они оказались на кладбище, у дверей Зала Мертвых. Тулий тут же завозился, ища, видимо, что-то в карманах, а Гелехта лишь лишний раз глянула по сторонам, прикидывая, не завели ли ее сюда специально, чтобы убить на месте и не тащить после этого никуда ее тело. От мысли этой данмерка усмехнулась и посмотрела на открывшего двери генерала с неприкрытым ехидством: - Вы серьезно? - Это единственное место, где мы можем поговорить, не опасаясь, что нас подслушают. Разве что мертвецы оживут и смогут рассказать кому-то о нашем разговоре, - Тулий фыркнул и зашел в темную залу первым. Слышащая глубоко вздохнула и, перехватив на всякий случай удобнее свой кинжал, вошла следом, прикрывая за собою двери. Внутри Тулий зажег всего один канделябр, который осветил лишь небольшую нишу с каменным горшком, в котором росли ядовитые колокольчики. Генерал совершенно спокойно присел на край этого горшка и уже чуть более уверенно, но все равно тихо проговорил: - Я хочу сделать заказ. Все это, насколько я знаю, останется лишь между мною и вами. Никто не должен знать об этой сделке, - он выжидательно взглянул в красные глаза Гелехты, которая чуть улыбнулась и спокойно кивнула: - Никто и не узнает. Мы - ассасины, а не ростовщики информации. Разглашение инкогнито заказчика - это непрофессионально, знаете ли, и ой как скажется на нашей репутации, так что это не в наших интересах. - Хорошо, - с явным облегчением выдохнул Тулий. - Тогда сразу к делу. Вы же знаете, что Элисиф Прекрасная выходит замуж? - Предположим, я слышала об этом, - прищурилась данмерка, уже понимая, куда он клонит. - Я хочу, чтобы вы убили ее жениха, Лорда Сторформа, - генерал сказал его имя со старательно скрываемыми ненавистью и презрением, но Слышащая все же разобрала эти тонкие нотки в его голосе. "Ситис, да неужели?" - ей хотелось расхохотаться от абсурдности ситуации. Что за ночь-то такая? Сначала Лофрид, теперь вот Тулий. - Воистину, в любви - как на войне, - тихо рассмеялась Гелехта, и генерал глянул на нее немного смущенно, скрывая досаду от раскрытия своего мотива. - Вы возьметесь за это? - хмуро поинтересовался он, исподлобья глядя на убийцу. - По-хорошему вам следовало провести ритуал, но да ладно, - легко согласилась развеселившаяся Слышащая, но, в прочем, тут же посерьезнела. - И сколько же вы готовы предложить за его жизнь? - Десять тысяч, - не колеблясь ответил Тулий, и Гелехта чуть вздернула брови - сделка была очень выгодной: во-первых, будет расти репутация Тёмного Братства - сам Генерал Тулий обратился к ним! - во-вторых, распространяться будут вера в них и их влияние, а в-третьих - десять тысяч на дороге тоже не валяются. О да, это была действительно очаровательная ночка!

***

- Цицерон, ты не поверишь, что произошло! - радостно начала было Слышащая, врываясь в снятую ими комнатку, но, напоровшись на разъяренный взгляд Хранителя, тут же растеряла половину своего энтузиазма. - Ой, да ладно, я же не долго... Ну, два часа буквально, так ведь для дела же, ну... Я... - Два часа буквально? - злобно прошипел шут сквозь стиснутые до скрипа зубы. - Да уж, это совсем немного, моя Слышащая, действительно, - Гелехта стыдливо опустила глаза, поджимая уши. - Там просто... Ну... Там... - Да что там такого могло произойти?! - вскричал паяц, подрываясь с кровати и за долю секунды оказываясь перед данмеркой. - Что?! Что?! Что-о-о?! Да Цицерон ме-еста себе не находил! Где Слышащая?! Что с ней?! Почему она так долго?! Куда бежать глупому слуге и с кем сражаться, чтобы найти ее?! А-а-а!? - Гелехта зажмурилась и вжала голову в плечи, губу прикусывая. Она отлично понимала, что фигляр не посмеет тронуть ее, но почему-то казалось, что еще чуть-чуть, - и он ее ударит. Осознание того, что она боится его, вдруг почему-то возмутило ее до крайности, и Слышащая тут же распрямилась, хмуро глядя в метающие молнии глаза Хранителя. - Хватит орать, как девица, - это раз, - произнесла она спокойно и тихо. - Ты вовсе не имеешь права повышать на меня голос - это два. И ты не даешь мне даже объясниться - это три. Опять у тебя проблемы с памятью, или ты совсем рехнулся и забыл третий догмат? Не-е-е-ет, ну это уж слишком! Она просто плюет, плюет на своего Цицерона, на бедного и глупого преданного шута! Он ждет ее, ждет, словно какой-то блохастый пес, он переживает за нее, за сохранность Голоса Матушки, а Слышащая!.. Она еще и язвит! Язвучая язва! Слышащая совсем не считается с Цицероном, совсем! Цицерон чуть не задохнулся от возмущения и обиды, но Гелехта - противная, шипящая, ядом плюющаяся змеюка, - продолжила говорить: - Я скрепила договор с Лофрид - нам нужно убить Дарану из Драконьего Хвоста. За ее смерть она дала пятьсот золотых. А теперь успокойся хоть чуточку, и выслушай меня внимательно - это важно, в особенности для тебя, - Цицерон шумно выдохнул, наклонил голову и вздернул бровь, поджимая губы. Слышащая порой казалась совсем каменной ему - такой была она твердой бывала. И сейчас, серая-серая, как холодный камень, она стояла, глядя на него взглядом, ничего не выражающим, и было до щемящей боли в груди обидно. Обидно-обидно! Сердечко, видимо, у Слышащей тоже каменное, раз она так поступает со своим несчастным Хранителем, который отдает всего себя, лишь бы сохранить, сберечь. Но нет! Каменная, серая, холодная! Ей все равно! Ха-ха! Цицерон вдруг неожиданно явственно увидел схожесть Матушки, любимой Матушки, и Слышащей Гелехты - обе они лишь брали, забирали его душу без остатка, но взамен ничего не отдавали, оставляя горькую пустоту. Неужели Слышащая станет как Матушка?! Цицерона дрожь пробрала от такой жуткой мысли. Нет! Нет-нет-нет! Никогда так не будет, нет! Видно, испуг отразился на его лице - иначе почему так беспокойно смотрит на него Слышащая? Красные глазки, как свежая кровь, глазки-угольки - живые глазки, совсем не каменные. Слышащая не станет как Матушка. Не станет. Гелехта с тревогой смотрела в побледневшее внезапно лицо Хранителя, который с чистым ужасом в пеленой поддернутых глазах смотрел куда-то сквозь нее. - Цицерон? - тихо спросила она, осторожно кладя руку на его плечо. Шут вздрогнул, ошалело посмотрел по сторонам, и, остановив бешеные от испуга глаза на Слышащей, вдруг упал на колени и обнял ее, щекой прижимаясь к ее животу. Гелехта ахнула, тут же наклонила голову, с изумлением глядя на своего фигляра: - Цицерон, что с тобой? Тебе плохо? Что такое? Я... Я больше не буду так задерживаться, слышишь? Тут правда особый случай, ну Цицерон! Что такое?.. - рука данмерки легла аккуратно на его затылок, от чего сполз немного шутовской колпак. Тут Слышащая увидела, что плечи его содрогаются, и окончательно было растерялась, но Цицерон расхохотался, будто по нарастающей - все громче и громче. Не станет. Нет, не станет! Ей не все равно, не-ет! Не камень! Ну, может быть, совсем чуть-чуть. Чуть-чу-у-уточку. Просто потому что Слышащая - змея, а змеи - они хладнокровные. Но нет, не надо путать холодную Слышащую с холодным камнем, не надо. Разные вещи - разные! И Гелехта, хоть и хладнокровная, но переживает за него, за глупого, глупого Цицерона. И потому хохотал он так, что на глазах выступили слезы. То был смех облегчения от осознания того, что его воображение в очередной раз сыграло с ним шутку - лишь шутку, хоть и очень жестокую. А Слышащая - живая, дышащая, даже что-то говорящая и гладящая его ласково по голове, - Слышащая не была Матушкой. Не была и никогда не будет. Потому что... Потому что. Гелехта, как бы гадко это ни звучало, была даже рада немного этому очередному приступу его безумия. Колпак, уже вовсе свалившийся с головы Цицерона, больше не мешал, и данмерка, пользуясь случаем, с удовольствием пропускала рыжие, слегка вьющиеся пряди сквозь свои тонкие пальцы. А то, что паяц обнимал ее, было чем-то совсем замечательным, и Гелехта еле сдерживала довольную улыбку. Цицерон выдохнул и прочистил горло - от долгого хохота он слегка охрип. Все еще тихо посмеиваясь, он поднял на Слышащую глаза, глядя на нее с выражением чисто детского восторга. - Что? - спросила тихо с бледной улыбкой Гелехта, останавливая руку чуть выше его лба. Цицерон зажмурился, захихикал и, с каким-то неописуемым облегчением вздохнув, промолвил: - Слышащая точно больше так не будет? - Точно, - растроганно произнесла данмерка взлохмачивая волосы на его затылке. Что творится в его странной голове? Только-только он яростно кричал на нее, вызывая страх, а сейчас, словно ребенок, ластится к ней и просит не опаздывать. Это было настолько же странным, насколько являлось милым. - Так, - опомнилась Гелехта. - Ты меня выслушаешь или как? Ты же не поверишь, кто попросил милости Матушки! - Кто? - тут же заинтересовался Цицерон, округляя глаза. - Генерал Тулий, - ухмыльнулась Слышащая. - И самое главное: ты будешь выступать на свадьбе! Цицерон от удивления просто открыл рот.

***

- Мы вернулись! - разнесся на все Убежище звонкий голос Слышащей. Через мгновение послышался и полубезумный смех Хранителя, который понесся радостно к Саркофагу Нечестивой Матроны. - Глаза! - тут же вскричала Бабетта, подскакивая со стула, книгу захлопнув. - Ты привезла глаза?! - Привезла, привезла, - со вздохом сообщила Гелехта, спускаясь в главный зал по лестнице и тряся в воздухе небольшим кожаным мешочком. Вампирша взвизгнула радостно и, подпрыгнув на месте, рванула навстречу Слышащей. Данмерка ойкнула, когда Бабетта стиснула в не по-детски сильных объятьях ее талию. - Спасибо! Наконец-то, я заждалась, ух, спасибо! - вампирша схватила мешочек и, бережно прижимая к груди драгоценные ингредиенты, унеслась с восторженной улыбкой к алхимическому столу. Гелехта фыркнула от смеха, и, качая головой, спустилась к столу, где, сидя на обычном своем месте, спал Назир, уткнувшись лицом прямо в разложенные на столешнице бумаги. Хлопнув рукой его по плечу, данмерка гаркнула: - Подъем! - после чего наблюдала метания полусонного редгарда, который с яростным мычанием отбивался от бумаг, поднятых в воздух из-за его резкого движения, с съехавшим на глаза тюрбаном. Цицерон сквозь прутья решетки со второго этажа заинтересованно посмотрел на это, и, хихикая, отошел обратно к Матушке, которую предстояло еще смазать маслами. - Гелехта? - удивленно спросил хриплым голосом Назир, одной рукой придерживая свой головной убор. - Вы уже вернулись? - А ты думаешь, что я тебе снюсь? - не удержалась от ехидства Слышащая, складывая руки на груди. - Собирай всех. У нас назревает славное дельце! За столом сидело все Братство. Во главе, как всегда, Слышащая, по правую руку от нее - раскачивающийся на стуле и что-то себе под нос напевающий Цицерон, потом недовольная отрывом от своих экспериментов Бабетта, орк Ду'устаг, листающий очередную книгу из библиотеки, и тихая бретонка Нора. Слева от Гелехты гордо восседал Назир с извечным кубком вина в руке, серошерстая каджитка Ри'Раджа и бледный босмер Риглав с полностью замотанным бинтами плечом. - Итак, я хочу обсудить очень важный вопрос, - начала Гелехта, обводя всех внимательным взглядом, и Семья тут же притихла в ожидании. - Это действительно очень важно, дорогие мои. От этого зависит судьба всего Братства. Так... Кто сегодня готовит? - все присутствующие заулыбались, а Цицерон - так и вовсе захихикал. - Гелехта, - укоряюще глянул на данмерку редгард, один единственный оставшийся серьезным. - Что? - удивилась та, дергая ушами. - Это, между прочим, очень важно, да. Потому что если сегодня готовит Ду'устаг, то я объявляю голодовку. Как можно такое перченое-переперченое вообще есть? - Это еда настоящих воинов, - фыркнул орк, закрывая книгу. - Тогда я - жрица Дибеллы, - незлобно огрызнулась Гелехта, вздергивая бровь. - Так! Говори, для чего вся эта кутерьма, иначе я ухожу - мне бумаги проверять еще. Много бумаг! - не выдержал Назир, громко поставив на стол полупустой кубок. Данмерка цокнула недовольно, откидываясь на спинку стула: - Ну ладно, ладно, занудный ты старикан, - Бабетта тоненько захихикала, сверкая клыками. Цицерон просто улыбнулся еще шире - хотя куда шире-то? - В общем, так как невесту мы уже убивали, то теперь нам надо прикончить жениха - ну, для порядка, - над столом послышались смешки. - Генерал Тулий приглашает нас на свадьбу Элисиф Прекрасной, что будет через три недели, третьего числа Руки Дождя. Там нам предстоит убить ее несостоявшегося мужа - Лорда Сторформа. И я, кстати, уже представляю примерно, как мы это провернем. Ассасины, переглядывались между собой, явно оживившись - дельце и впрямь назревало славное. - В общем, так как это свадьба, - тем более свадьба во дворце, - то там будет куча народу. Во-первых, начнут делать сборы слуг, которых потребуется очень и очень много для обслуживания такой толпищи гостей. Тулий дал мне парочку бумаг, - Гелехта вытащила из внутреннего кармана брони документы и разложила их на столе так, чтобы было всем видно. - Всего гостей приедет чуть больше двух тысяч. Во дворце служит четыреста человек - от садовников и до стражей. На свадьбу будет собрано полторы тысячи стражников, но нам сюда сунуться не получится - выбирать будут из тех, у кого стаж службы свыше пяти лет, а такие, как правило, либо очень принципиальные и честные, либо в конец зажравшиеся и жадные. А я не собираюсь спускать деньги на этих придурков. Слуг во дворец пришлют богатые дома Солитьюда и прилежащих к ним земель, - Слышащая указала на нужные строчки. - Всех их будут тщательно проверять, но со слугами намного легче. Мы с Норой сможем потеснить остальных и пробиться во дворец, как служанки, а там уж главное - оказаться в главном зале, - Гелехта перевела дыхание и глотнула из кубка вина. Нора предвкушающе улыбнулась, стреляя глазами. - Так же приедет куча разномастных бардов, артистов и акробатов. Барды - ну, тут нам никак не подобраться, а вот приезжие - самое то. Тут-то и вступает в игру Цицерон, - все удивленно замерли, а шут захихикал. Гелехта пожала плечами: - Ну а что? Он отлично отвлечет внимание. Генерал поклялся подергать за ниточки и вписать его в список выступающих - нам лишь осталось придумать достойный номер, который привлечет максимум внимания. Костюм я уже заказала в Сияющих Одеждах - нам пришлют его вне очереди, потому что их уважаемая хозяйка знакома со мною лично, - Слышащая усмехнулась. - Ну-ка погоди, - насторожился Назир. - И где мы деньги возьмем на это? Гелехта постучала несильно по его голове костяшками: - Назир, ау. Ты не забыл, кто наш наниматель? Он дал мне расписку казначея, которая позволит нам расплачиваться за все, но злоупотреблять тоже не стоит. Конечно, имя Тулия там не светится, однако надо быть осторожнее. Так, о чем я? Ах, да. Караван каджитов под началом Ма'Драна сделает остановку у Солитьюда как раз в этот день - пока мы с Цицероном были в дороге, мы встретили их, идущих в Виндхельм, и крайне содержательно пообщались. Ри'Раджа, ты останешься с ними - за семь сотен золотых Ма'Дран позволил приютить и тебя, и наших лошадей. Ты никак не сможешь вызвать подозрения и будешь ждать меня, Нору и Цицерона. Смотри там, ты - наш путь отхода, - каджитка тут же закивала, с важностью глядя на Слышащую. - Риглав - извини, тебе надо подлечиться и ты никуда не поедешь. Ду'устаг - охраняешь Убежище. Назир - на тебе, как обычно, бумаги, деньги и информация: нам нужен точный план дворца и перечень готовых к сотрудничеству богатеев, - Слышащая протянула ему расписку и перевела взгляд на Бабетту, улыбнувшись. - А с тебя, моя дорогая, самый сильный яд. - Да что ты задумала? - нахмурившись, спросила девочка. Гелехта самодовольно ухмыльнулась: - Ну смотри, - Слышащая выудила из лежащих на столе бумаг план праздничного главного зала, на котором были отмечены места гостей. Данмерка пальцем указала на главный схематично изображенный столик, над которым приписаны были имена Элисиф и Сторформа. - Тут сидят наши голубки. Вокруг них стоят стражники - здесь и здесь. За этим столом, как видишь, сидят не только они - слева от Элисиф генерал Тулий и посол Доминиона, справа от Сторформа - управитель, Огнебород - или как там его? - и придворный маг. К этому столу будут приставлены трое служанок, и Тулий позаботится, чтобы в их числе оказалась одна из нас с Норой. Бабетта, помнишь тот фокус с убийственной булавкой? - вампирша вздернула бровки и рассмеялась, кивая. - Назир, кстати да, закажи корень жарницы. Чтоб уж совсем наверняка, - редгард вздохнул и кивнул головою. - Погоди-погоди-погоди, - выставила вперед руки Нора. - То есть одна из нас должна будет уколоть Сторформа? Но как? Заметит стража. - В этом и загвоздка, - вздохнула Гелехта, откидываясь на спинку стула и взлохмачивая белые свои волосы. - Нужно придумать такой номер, чтобы все, абсолютно все внимание было приковано к Цицерону. Тогда ты или я, якобы для того, чтоб подлить вина в кубок или унести пустую мису, аккуратно так иголочкой этого лорда уколем, а потом тихонько в подсобку, чтобы типа сгрузить грязную посуду или взять новое блюдо. А чтоб продумать уход из замка нам нужен план здания, - данмерка тяжко вздохнула, делая еще глоток вина. - Нужно все тщательно продумать, ребята. Ну, есть у кого идеи? - У Ри'Раджа есть отличная идея, - подала голос каджитка, мигая зелеными глазищами. - Слышащая и Хранитель с дороги и потому пойдут отдыхать. А завтра все опять соберутся за большим столом и хорошенько подумают, - она махнула черным кончиком хвоста и, щеря усы, улыбнулась. Гелехта умиленно хмыкнула и осушила бокал. - Отличная идея, - поддержал ее Риглав, поднимаясь из-за стола. - А готовлю сегодня я. В кладовой есть только картофель, несколько пепельных бататов, кочан капусты, пара помидоров и вяленый козий окорок. Так что извините, что выйдет - то выйдет, - развел руками босмер, и, пригладив топорщащиеся в разные стороны русые волосы, ушел в сторону кладовой. - Да, Гелехта, идите-ка отдыхать, - кивнула Бабетта и тут же упорхнула наверх, к своему обожаемому алхимическому столу. Гелехта жалостливо взглянула на орка, и он вздохнул: - Ладно, я натаскаю воду в банную, - согласился он без лишних слов, вставая со своего места. За ним поднялась и Нора, на которую данмерка даже не успела посмотреть: - Я нагрею, - просто промолвила она и покинула зал вслед за Ду'устагом. Шут, очнувшись, подорвался со стула и помчался в коридор: - Цицерон первый, первый в банную! - Чего-о-о?! - тут же взвыла Слышащая и рванула за ним следом: - Я первая! Послышалась отдаленные эхом возня, смех, неразборчивые возгласы и хлопанье дверей. Назир глянул на горящий в камине огонь, потом на лежащую перед ним кипу и, громко вздохнув, уткнулся подавлено лбом в столешницу: - Бумаги-документы-письма-договоры, - забормотал он чуть не плача. - Как же я их ненавижу-у! Ри'Раджа сочувственно похлопала его по плечу.

***

Риглав чувствовал себя бесполезным. Бесполезным! Это было просто отвратительное чувство. Каждый свою лепту вкладывал в предстоящее дело, а он, по причине собственной глупости и гордости был ранен, и не мог сделать ничего дельного. Вот зачем он полез тогда к этому наемнику? Босмер сердито выдохнул, размешивая половником похлебку и в сердцах кинул в котел порезанное мясо хоркера, которое подняло брызги, еще больше рассердившие эльфа. До свадьбы Элисиф оставалось две недели. Назир уже сторговался с Гильдией Воров и, получив точный план Синего Дворца, уехал договариваться по поводу мест служанок, прихватив вызвавшуюся помочь Нору. Бабетта не отходила от алхимического стола, намешивая самые смертоносные яды и ожидая со дня на день прибытия корня жарницы. Слышащая, которая и так придумала и воплотила львиную долю плана, на пару с Хранителем голову ломала над выступлением последнего. Ри'Раджа уехала на контракт в Вайтран - не смотря на крупное дело, об остальных взывающих к милости Нечестивой Матроны забывать не стоило. Ду'устаг только съездил в Данстар за провизией и теперь, по обыкновению своему, проводил вечер за книгой, но, кажется, бесполезным себя вовсе не чувствовал, и, похоже, вообще был чрезвычайно доволен положением дел. А вот Риглав никак не мог успокоиться и потому уже четвертый раз вне очереди готовил всем еду, протер всю пыль в библиотеке - а это то еще испытание, - вымыл во всем Убежище полы и зашил разрубленные чучела в зале для тренировок. Бабетта уже три раза меняла его повязку, но рана все еще не зажила. Кто же знал, что у того тупого на вид варвара окажется зачарованный льдом клинок? Риглав со вздохом снял котел с огня и начал разливать суп по мискам. Это было просто несправедливо! В зал он вошел с хмурым выражением лица, держа в руках поднос с четырьмя дымящимися тарелками. За общим столом обнаружился веселый - в общем-то, как всегда, - Хранитель и Ду'устаг, чем-то явно раздосадованный. - Обед, - мрачно провозгласил босмер, ставя поднос на ближайший к нему край стола. - Ой, эльф, давай-ка не сейчас, - ворчливо откликнулся орк, наблюдая за Цицероном, который, взяв небольшой метательный ножик, с невероятной быстротой втыкал его в столешницу между своих пальцев. - У меня есть пальцев пять, только пять, только пять. Но не прочь я поиграть, поиграть, поиграть, - напевал он под нос. Паяц воткнул нож в некотором отдалении от своей лежащей на столе ладони и, хитро ухмыляясь, протянул другую руку орку - тот, яростно всхрапнув, отдал ему с десяток семптимов, почему-то окровавленных. Риглав присмотрелся и увидел, что пальцы орка были изранены - видно, в ножички он играл не так хорошо, как Цицерон, руки которого были совершенно целы. - Ой и прилетит вам от Назира за это, - хмыкнул Риглав, переставляя тарелки с подноса на стол. - Как он там говорит? "Это же казенная вещь", ага. Цицерон расхохотался: - Возможно, возможно, мой остроухий брат. Но пока старого ворчуна здесь нет, а когда он приедет, хитрый Цицерон свалит все на орка, который предложил ему эту занимательную игру, ха-ха! - Ду'устаг протестующе хэкнул, поджимая раненные пальцы, а Хранитель снова засмеялся. - Да ну тебя! Давай еще раз, теперь на двадцатку! - рыкнул орк, и шут, фыркнув весело, вытащил из столешницы нож, который через мгновение снова замелькал с тихим стуком между его пальцев, не задевая живой плоти. Риглав, как и Ду'устаг, словно загипнотизированный, во все глаза на уставился это действо, даже забыв поставить на стол миску с похлебкой. А вдруг заденет? Вдруг разрежет острое лезвие палец? Вдруг он промахнется? Когда Цицерон снова воткнул нож в стороне, босмер вздрогнул, словно возвращаясь в реальность, а паяц, хихикая, вновь вытянул вперед руку. Ду'устаг, не сдержав разочарованного возгласа, начал отсчитывать золотые монеты. - Да как ты это делаешь, волчий хвост?! Цицерон лишь засмеялся. - Секундочку! - заорал внезапно Риглав, буквально кидая на стол миску, от чего похлебка расплескалась по деревянной поверхности. Хранитель и Ду'устаг синхронно вздрогнули, удивленно глядя на босмера. Эльфу казалось, что он слышит напряженно вращающиеся в голове его механизмы, как в двемерских развалинах. Они стучали, фырчали, громыхали и лязгали, но в итоге отшлифовали зародившуюся в голове его идею. - Да я гений! - вскричал Риглав, хватая себя за свои волосы. - Я просто гений! - Чего-о-о? - протянули Ду'устаг и Цицерон все так же синхронно. - Цицерон! - босмер схватил со стола поднос и завел его себе за голову, словно пресловутый нимб деревянный. - Ты сможешь попасть своим ножом чуть правее моего уха?! - Зачем? - изумился шут, ошалело моргая. - Просто скажи: сможешь, нет?! - Хранитель в замешательстве взял в руку свой нож, и, прищурив слегка правый глаз, почти без замаха метнул оружие. Риглав едва сдержал себя, чтоб не дернуться - острое лезвие вошло на фалангу пальца правее его головы. Осознав сей великолепный факт, босмер вскрикнул торжествующе, и, кинув поднос с торчащим из него оружием прямо на пол, закричал: - Где Слышащая?! Она мне очень-очень нужна! - В своей комнате... - тихо промолвил Хранитель, обеспокоенно глядя на ненормально веселого эльфа. - А-а зачем она остроухому? - поинтересовался Цицерон уже у спины уносящегося из зала Риглава. - Затем, что я просто гений! - донеслось в ответ ему отдаленное эхо из коридора. Имперец и орк посмотрели друг на друга с чистым непониманием происходящего. - Видно, альтмерская кровь взыграла? - с сомнением высказался Ду'устаг. Цицерон только пожал плечами. Гелехта чувствовала себя утомленной. Работа была проделана уже не маленькая, но на повестке дня оставалась еще одна немаловажная проблема: какой Цицерон будет показывать номер. Если не придумать достойное представление, то все их так тщательно спроектированное предприятие автоматически накрывается медным тазом. Время еще было, но, видит Ситис, идей у данмерки не было никаких. Жонглировать Цицерон умел, но это не заставляет людей затаить дыхание, да и много там будет таких же жонглирующих в одном номере, а тут он один - и перекидывать глупо мячики? Номер с фокусами? Будет, и не один. Акробатический номер? Во-первых, Хранитель не имел должной растяжки, а за две недели он нужного результата, может быть, и добьется, но Слышащей было просто его откровенно жаль. К тому же и акробатов там будет пруд пруди. Песня? Вообще бред. Гелехта с изнеможенным стоном откинулась назад, падая на мягкие шкуры. Идей не наблюдалось решительно никаких. Стоило подумать еще над мелкими деталями, но голова данмерки явно перегрелась и перестала совершенно соображать, поэтому Слышащая просто лежала на своей мягкой кровати, прикрыв рукой глаза. Тут кто-то громко замолотил кулаками в ее дверь, и от этого резкого звука Гелехта подпрыгнула, садясь, и крайне удивленно и недовольно уставилась на содрогающуюся от ударов деревянную преграду. - Слышащая-а-а! Открой! - данмерка сначала было подумала, что это Цицерон, но, осознав, что голос ломящегося в ее комнату принадлежит Риглаву, опешила совершенно. Быстро спустившись вниз, она открыла дверь, и эльф, подобно вихрю, влетел внутрь. - Слышащая, я просто гений! Я не бесполезный, ясно?! Я просто молодец, да! Это ж надо, а?! Да точно, это то, что нужно, я уверен! Гениально! - кричал он, размахивая руками. Гелехта стояла, глядя на него ничего непонимающим взглядом уставшего человека. Его восторженные возгласы вызывали лишь желание сморщиться - кажется, у нее даже заболела голова. - Да что стряслось? - громко рыкнула она, сверля босмера взглядом. Тот под таким взором слегка стушевался и более спокойно сказал: - Я придумал, что будет показывать Цицерон на свадьбе. - Да ну? - изумилась Слышащая. - Да, - Риглав широко улыбнулся и пояснил: - Он будет метать ножи. - Куда? - не поняла Гелехта, чей мозг просто отказывался переваривать информацию. - Ну, в дерево. В смысле, надо заказать специальную доску - размером ну где-то со столешницу нашего стола из общего зала. Нет, наверное, даже чуть меньше. Ну, чтобы в человеческий рост. Сначала он, так сказать, для разогрева толпы, будет ножи метать в мишени, в подкинутые яблоки там, не знаю. А потом вокруг живого человека! Он - ну, человек в смысле, - будет стоять у доски этой самой, а Цицерон - метать по его силуэту ножи! Так, чтоб не попал в самого этого человека, а только рядом! Да все забудут как дышать! - тут же с готовностью, иногда слегка сбиваясь, пояснил Риглав. Гелехта пару раз моргнула, и в голове ее что-то щелкнуло, наконец заработав. Лицо Слышащей прояснилось, и она хлопнула в ладоши: - Точно! Великолепно! Просто чудесно! Риглав! Ты гений! - вскричала она, потрясая в воздухе ладонями от волнения. - Я знаю! - радостно улыбаясь, крикнул он в ответ, приплясывая на месте. Слышащая схватила его за рукав здоровой руки и с победным кличем рванула в общий зал, таща за собою довольного до крайности босмера.

***

Цицерон был зол. Нет, не так. Он был просто в ярости! Ему предстояло метать ножички в Слышащую! Ну, точнее, вокруг нее, но сути это не меняло. - Да ты не понимаешь, - твердила данмерка. - Нет никакой гарантии, что найдется доброволец из толпы, Цицерон, а нам нужно знать наверняка! Выбора просто нет! Я буду в главном зале, среди гостей, и когда ты начнешь выступление, то просто выдерни меня из толпы, якобы наугад. Пойми же, чужой не доверит тебе свою жизнь! - Да почему же не Нора?! - паяц рассержено притопнул ногою. - Цицерон не будет кидать ножики в Слышащую, не будет, нет! Что, если рука дрогнет?! Не-е-е-ет, так не пойдет, нет-нет! - Да потому что, Цицерон! - воскликнула Гелехта почти в отчаянии. - Потому что я даже просить ее не буду об этом - она же пугливая, как заяц! Увидит летящее в нее оружие - и наколдует еще чего - оно нам надо?! А я точно не дернусь, Цицерон! Я тебе верю! - видно, именно последняя фраза пошатнула уверенность шута в том, что он не будет метать ножи. Паяц отвернулся, упрямо складывая на груди руки. Ненормальный, глупый остроухий! Одно дело нож кинуть вот так, в Убежище, где все свои, где Хранитель спокоен и точно уверен в том, что не промахнется. Совсем другое - метать несколько ножей в наполненной чужими людьми зале, где столько отвлекающих громких звуков. Да и в кого метать?! В Слышащую! И это они ему говорят, что он чокнутый?! Да это они все - безумцы! - Слышащая не имеет права так рисковать собой, - проговорил хмуро имперец. - Цицерон, но это единственный способ! Ну пожалуйста, что же ты уперся? - Риглав, стоящий рядом, всплеснул руками. - А ты вообще молчи! - вскричал Хранитель, подскакивая на стуле и направляя полный злобы взгляд на босмера. - Это совершенно дурацкая затея, ду-ра-цка-я! Цицерон в этом не участвует! Слышащая с усталым громким стоном упала на стул, откидывая назад голову и руками глаза прикрывая. - Что же ты настолько не уверен в себе, Хранитель? - хмуро поинтересовался Риглав, глядя на шута с досадой. - О, Цицерон полностью уверен в себе, полностью! Но! Но-но, в Слышащую он метать ножи не будет, нет-нет-нет! Не-ет! - паяц замотал головою, от чего хвостики колпака его заметались из стороны в сторону. - Да почему-у? - утомленно протянула Слышащая. - Цицерон уже сказал, почему, - огрызнулся паяц, начиная сердито сопеть. - Слышащая, ты ведь можешь приказать ему, - вдруг сказал Риглав, поворачиваясь к данмерке. В наступившей тишине можно было услышать, как дрова трещат в каменном очаге, превращаясь в угольки. Цицерон весь напрягся. Гадкий, гадкий-гадкий остроухий! Противный, отвратительный, ар-р-рх! Конечно же, если прикажет ему Слышащая, то Цицерон не сможет, никак не сможет противиться ее слову. Ужасно! Просто ужасно! Гелехта подняла голову, затухающими уголечками посмотрела долгим взглядом на остроухого брата, потом и на самого Цицерона, вздохнула тяжко и устало промолвила: - Нет, Риглав, не могу. Я не могу приказывать равному, - после чего налила себе в кубок вина и залпом, без продыху, осушила его. Босмер только недовольно цокнул языком, отводя глаза на яркое пламя. Равному?.. Равному... Равному! Цицерон сидел на стуле, в пол уставившись, и пытался подобрать слова-словечки - и такие, чтобы смогли они выразить все его облегчение, всю его благодарность, все его обожание Слышащей Гелехты. Ну точно - не Матушка. Матушка бы не назвала его равным. Да он бы и сам не посягнул - святотатство! А Слышащая... Эта простая, казалось бы, фраза, была так важна и неожиданна для сидящего в прострации шута, насколько же приятна. "Я не могу приказывать равному". От этих слов - простых, даэдра подери, слов! - какой-то надеждой веяло. Шансом. А Цицерон - глупый, какой же глупый дурак! - не мог подобрать нужных речей, чтобы отблагодарить милостивую Слышащую за этот неясный до конца, туманный, но невыносимо приятный шанс. И потому он просто вздохнул едва слышно, глаза прикрывая, и хрипло промолвил: - Спасибо, - Гелехта еле заметно улыбнулась, и, поднявшись со стула, сказала: - Ладно, мальчики. Пятая черта четвертой свечи минула*. Пойду я спать, - и вышла из зала шаркающей, старушечьей походкой, бормоча: - Ситис, как же я устала... Риглав постоял немного, в огонь глядя, и обернулся к имперцу, глядя на того с нескрываемой обидой: - Эх ты, Хранитель. Мы же все так замечательно придумали, а ты уперся, словно глупый мул. А знаешь, сколько сил на это ушло? Взять хоть Слышащую - она вообще с ног уже валится. А ты... Какой же ты все-таки... Гад, - босмер махнул рукою и, вздохнув, вышел из зала, оставляя шута в одиночестве. Ночью Цицерон проснулся, обливаясь холодным потом. Он, по обыкновению своему, не помнил вовсе, что ему снилось, но, как и всегда после таких снов, ему хотелось смеяться - смеяться долго, громко, смеяться так, чтобы заболело горло и свело легкие, так, чтобы не было слышно этой отвратительной, просто ужасной тишины. Тихо было во всем Убежище - первая свеча догорела лишь до четвертой черты, и все, похоже, спали. А Хранитель - нет. Цицерон вздохнул судорожно, уткнулся носом в подушку и захихикал совсем негромко, лишь чтобы прошла бьющая его дрожь. Он нуждался в звуках, в звуках хоть каких-то: в отдаленных эхом разговорах Семьи, в лязге и стуке друг о друга оружия из тренировочного зала, в хлопанье деревянных дверей, в капающей с мокрого потолка воде - в это мгновение шут, наверное, был бы даже рад стуку волчьего молотка в кузне из того, Фолкритского Убежища, Убежища предателей. Но нет. Звуков не было - была тишина. Тишина - словно осязаемая, тягучая и вязкая, - она была повсюду. Она отдавалась от каменных стен, будто усиливаясь, разрастаясь, и заполоняя собою все, что еще не успела заполнить. И это сводило Хранителя с ума. Когда он путешествовал со Слышащей, ему редко снились кошмары, потому что Цицерон засыпал и просыпался, окруженный звуками: в таверне никогда не бывает тихо, а на природе - тем более. И он слышал их сквозь сон, самые разные: ржание лошадей или смех ночных пьяниц, шуршание зеленой травы или писк крыс за стеной, шелест ветвей или скрип деревянных половиц, дыхание Слышащей или ее тихие, крадущиеся шаги. Звуки были повсюду - и тихие, и громкие, и Цицерон чувствовал себя живым, незаточенным в склепе человеком. А в этой тишине шуту представлялось, что заперт, закрыт в жуткой гробнице, и что не найти ему из нее выхода, что вечность он проведет совсем один, один, оглушенный и ослепленный - и ему становилось страшно. Настолько страшно, что сердце готово было разорвать в клочья грудь, дыхание сбивалось, заставляя его задыхаться, дрожь судорогами сводила руки и ноги. Хохот, звучащий обычно всегда где-то на задворках разума, сейчас был едва слышен, и от этого было еще страшнее. Что если и он затихнет?.. Что тогда?.. Цицерон не хотел вовсе об этом думать. Имперец поднялся со своей кровати, спустился к столу, дрожащей рукою налил в стакан воды, одним лишь глотком осушил его и поставил обратно на стол, как можно громче стукнув донышком о деревянную поверхность. Звуки, ему нужны звуки! Цицерон засмеялся, но смех вышел надрывный, каркающий и еще более угнетающий - так смеялся, умирая, тот самый шут, и Хранителю почудилось вдруг, что, если не найдет он источник шума, то так же умрет, захлебываясь кровью, смехом и тишиной. Имперец рванулся, рывком дергая на себя дверную ручку, чтобы громче скрипнули петли, толкнул сильнее дверь, чтобы она с грохотом столкнулась с каменной стеной, побежал, топая и шаркая. Звуки, нужно больше звуков!.. Пробегая через тренировочный зал он, схватив на бочке лежащую стрелу, провел ею по висящему на стойке оружию, зазвеневшему на разные лады, пнул стул, из-за чего он стукнулся о книжный шкаф, с полок которого упало со шлепками несколько книг. Тишина, словно догоняющий его дикий зверь, она дышала яростно ему в спину, казалось, он даже слышал, как клацает она несуществующими клыками воздух за его спиной, желая догнать и пожрать его, вгрызться в от ужаса останавливающееся сердце. Как можно сильнее раскачал он своим бегом висячий заскрипевший мост, провел стрелою по стальным прутьям, отгоняя громким звоном жуткого зверя-тишину, уронил столик, за которым так любила сидеть вампирша, и оказался, наконец, перед Саркофагом Матушки. Упав на колени, шут хрипло, шипяще рассмеялся, склоняя голову и в изнеможении закрывая ладонями уши, сдавливая виски. Тишина окружила его, вот-вот она кинется, раздерет, разорвет... - Матушка, милая Матушка, - забормотал он сипло, до цветных крапинок глаза зажмуривая. - Помилуй... Милосердная Матушка, помилуй своего верного слугу... Я-а... Я не могу больше, Матушка... Цицерон - глупый шут, глупый, но... Тишина... Она... - мужчина задыхался воздухом, дрожа и сжимаясь в комок на ступенях перед святыней, уже переходя на крик: - Матушка... Цицерон умоляет, Матушка!.. Умоляет! Пожалуйста, не брось своего шута, Матушка! Помилуй, милосердная! Хватит тишины этой, хватит, Цицерон не может, не может, совсе-ем не может!.. Пожалуйста, Матушка!.. - Цицерон?.. - имперец дернулся, резко опуская от своей головы руки. Матушка заговорила?.. Что?.. - Эй, ты чего расшумелся? Ты сколько времени, знаешь? - Цицерон, несколько раз моргнул, глядя на Саркофаг, и, тихо засмеявшись, медленно повернул голову к назад, где, оперевшись о каменную стену, стояла босая Слышащая в черном простом балахоне. Тишина, узрев ее, испарилась, как мираж, убежала, хвост поджимая, она просто исчезла. Зато появились звуки. Совсем тихие, но такие нужные, такие... Родные. Тихое дыхание Слышащей, шуршание длинного ее балахона и главное - ее голос. Голосок немного хриплый - Гелехта была совсем сонная. Белые, словно снежок, волосы растрепанны, глазки-угольки смотрят удивленно и обеспокоенно. Не каменная. Живая. Здесь. Цицерон засмеялся чуть громче, посмотрел снова на Мать Ночи: - Спасибо, - совсем тихо сказал он хриплым голосом, склоняя голову. - Спасибо, милосердная Матушка... Гелехта, хмыкнув, подошла ближе к святилищу - Цицерон услышал тихое шлепанье ног по полу каменному, а потом увидел маленькие ступни. Босые ступни. Слышащей не холодно?.. - Матушка? - тихо спросила Гелехта, и шут поднял голову - данмерка смотрела на Мать Ночи, нахмурив белые брови. Паяц снова тихо засмеялся: - Что, Матушка звала Слышащую? - Ну да, - растерянно отозвалась она, отчего шут еще сильнее залился смехом. Данмерка не сводила с пристанища Нечестивой Матроны взгляда. - Звала. Я встала, слышу - грохот. Думаю, что такое? Прихожу, а тут ты. Ты зачем мебель пораскидал, а? Что? Да чего ты хохочешь опять? А Цицерон смеялся, смеялся уже почти в голос, лукаво глядя то на Слышащую, то на Саркофаг. Гелехта фыркнула, закатывая глаза, и подхватила его под руку: - Вот чудак. Ладно уж, пошли. Похоже, своими завываниями ты отбил у Матушки все желание со мною разговаривать. Уже уходя в коридор к подвесному мосту, Цицерон, увлекаемый недовольно комментирующей его поведение Слышащей, обернулся к святилищу Нечестивой Матроны и счастливо еще раз шепнул: - Спасибо... - Мед будешь? - спокойно спросила Гелехта, закрывая дверь своей комнаты за Цицероном. Паяц помотал головой, разглядывая покои Слышащей - он бывал здесь не часто. Просторная комната напоминала ему больше музей, а не жилое помещение. У дальней стены стоял манекен, облаченный в броню Братства, дальше от него - несколько ящиков и бочек, на которых лежали стопки книг и камни душ вперемешку с мисками, в которых были самые разные ингредиенты: шляпки лютого гриба, чьи-то черные перья, светящиеся мертвенным светом корусовы яйца, чей-то крупный клык. В углу и у стены стояли два книжных шкафа, этими самыми книгами да свитками полностью заполненные - полки пестрели разными переплетами и отчаянно пытались выплюнуть заложенные между томов в трубочки свернутые бумаги. Впрочем, шкафов Слышащащей, видимо, не хватало, и потому книги и свитки наблюдались еще много где: на прикроватных тумбочках они теснили подсвечники, бутылки с зельями и какую-то двемерскую вращающуюся красную штуку; в дальнем шкафу они были распиханы по полкам среди каких-то чрезвычайно интересных вещиц, типа черепа тролля, модельки кораблика и гигантского овального переливающегося кристалла; несколько свитков на ящике в закутке для оружия составляли компанию коллекции кинжалов, паре сапог и двум рогатым шлемам, и одна книга лежала одиноко на каменном пьедестале. Гелехта зевнула, привлекая внимание Цицерона, который засмотрелся на висящие на стойке зачарованные посохи и мечи. - А я буду, - промолвила она, подходя к стоящему перед книжными шкафами столу. Этот стол тоже был завален полностью: бумаги, книги, ингредиенты, какие-то талисманы, бутылки с выпивкой, свитки, яды, книги, драгоценные камушки, зелья, банка с живым светлячком. Как Слышащая работает в таком хаосе? Гелехта наполнила свой кубок черновересковым медом, и, поманив за собою Хранителя, поднялась по лестнице к кровати. Цицерон, потоптавшись немного неуверенно, пошел следом за ней. Заметив на каменном пьедестале "Поцелуй, милосердная Матушка" и несколько цветков паслена, паяц не удержался от хихиканья. Слышащая полулегла на кровать, подложив под спину подушки и кивнула своему фигляру - шут присел послушно на самый ее край. - Ну что, лунатик? Поведаешь мне, отчего ты не спишь и других будишь? - ворчливым тоном спросила Гелехта, с улыбкой прихлебывая мед. Цицерон хихикнул: - А глупый Цицерон забыл уже. Как-то так вышло. А зачем это? - он указал на слегка гудящую, красным светом исходящую и вращающуюся штуку. - О, если бы я знала, - усмехнулась данмерка. - Просто захотелось притащить сюда этот сердечник - на память, наверное. Я часто приношу подобный хлам сюда. Иногда начинаю чувствовать себя белкой или еще каким грызуном, - Гелехта пожала плечами, оглядываясь по сторонам. Хранитель снова захихикал, представляя Слышащую-мышь, пропихивающую в норку мешок с разными вещичками. Данмерка улыбнулась и поставила пустой кубок на одну из книг, лежащих на тумбочке. - Цицерон, тебе часто снятся кошмары? - вдруг спросила она, внимательно в глаза шуту заглядывая. Тот ухмыльнулся немного растерянно: - Слышащая странная. - Почему? - удивилась Гелехта. - Задает странные вопросы, - пояснил Цицерон, покачиваясь и глядя по сторонам. - И, тем не менее, ты не ответил, - заметила она, складывая замочком руки на животе. - Цицерону снятся иногда, да, - немного недовольно сказал паяц. - А Слышащей? - И мне, - тихо ответила Гелехта, оглядываясь на стену, по которой бегали тени, отбрасываемые свечами. - Всегда, почему-то один и тот же: я иду сквозь метель непонятно куда, меня сдувает сильным ветром, глаза залепляет снег, и в итоге я умираю от холода. Не очень-то приятно. - Слышащая мерзнет по ночам?! - тут же встрепенулся шут. - Нужно больше шкур! Почему она не скажет старому разбойнику, что ей холодно спать? Данмерка улыбнулась, качая головой: - Нет, Цицерон, ты не понял. Мне не холодно спать, вовсе нет. А вот во сне я замерзаю, хотя, когда просыпаюсь, то первое, что мне нужно сделать - это откинуть срочно шкуру. Она обычно всегда душная и напоминает мне тот снег, которым меня заметает во сне, - Слышащая передернула плечами, недовольно хмурясь, и вновь взглянула на имперца. - А тебе что снится? Побледнев, Хранитель криво улыбнулся: - Честно, Слышащая? Цицерон вовсе не знает, что ему там снится. Но когда он просыпается - вот тогда, обычно, начинается самый кошмар, - он покачал головою и убрал с глаз несколько рыжих прядей - пожалуй, колпак был единственным элементом одежды, который он всегда снимал на ночь. - Как это? - не поняла Гелехта. - Слышащая читала мои дневники? - вдруг вскинулся Цицерон, подаваясь вперед и во все глаза глядя на данмерку. Та немного смутилась: - Ну да... Так я тебе говорила об этом... Да и... Я же отдала их... Ну... - Сколько Цицерон провел времени с Матушкой? - по-птичьи наклоняя голову, все так же живо поинтересовался паяц у совершенно растерявшейся данмерки. - Эм... Ну... Лет пятнадцать? Верно?.. - Всего - четырнадцать, - распрямляясь, важно поправил шут. - Так вот, милая Слышащая, как ты думаешь, что было для Цицерона главным кошмаром все те годы? Гелехта нахмурилась, прикусывая губу. - М... Что найдут Мать Ночи? - осторожно предположила она, и Цицерон ухмыляясь, мотнул головой: - Не совсем - то был кошмар для Хранителя, а не для Цицерона. - Ты же и есть Хранитель, - удивилась Гелехта, на что шут улыбнулся, склоняя голову: - Но я же еще и Цицерон, - Слышащая нахмурилась, не понимая вовсе, что он имеет в виду, однако главное она высекла: первое ее предположение не верно. Или верно... Или?.. - Хорошо, хорошо, ла-адно, - выдохнул паяц, видя, что Слышащая совсем запуталась. - Зачем Матушка подарила Цицерону хохот? Этот вопрос застал Гелехту врасплох. Действительно, зачем? Сомнительный подарок - безумие. Хотя, если бы она не подарила ему хохот, то Цицерон сошел бы с ума от одиночества - и тогда бы все было много хуже... Может, поэтому?.. - Чтобы тебе не было одиноко?.. - с сомнением сказала Слышащая, и ее фигляр задумался ненадолго. - Ну почти, почти так, да, - согласился он через минуту размышлений. - Но главное Слышащая упустила. Как обычно бывает в склепах? - Холодно? - наугад ляпнула Гелехта, осознавая всю странность их разговора. Цицерон засмеялся: - Это твой страх, Слышащая, но совсем не мой, - туманнее ответа и придумать было нельзя. Данмерка нахмурилась, пытаясь хоть что-то понять, но Цицерон ответил за нее: - В склепах, моя дорогая Слышащая, всегда бывает тихо. Ти-хо. Там просто некому шуметь. И Гелехта поняла. Цицерон боялся тишины! Столько лет он провел в обществе одной лишь Матери Ночи - конечно, после такого будешь бояться снова оказаться в подобной компании. Ладно, она - она Слышащая, она точно знает, что Нечестивая Матрона слышит и видит, что творится вокруг, что мумия женщины в каком-то смысле живая. А Цицерон? Столько времени он держался лишь на одной своей вере в то, что эта его жертва не напрасна. Гелехта видела лишь крохи его терзаний тогда, в Фолкритском Убежище, когда она спряталась в Саркофаге Матери Ночи. А что же было до этого? Данмерку неожиданно пробрала дрожь, и она невольно поджала под себя свои босые ноги. Цицерон грустно улыбался. Он видел, видел по кровавым глазкам, что Слышащая поняла. Она поняла его страх, хотя он совсем не понял ее - но она просто не захотела о нем говорить. Может, как-нибудь потом она разделит с ним свой холод?.. Цицерон бы мог согре... Нет-нет-нет, не-е-е-ет, не надо о таком думать, нет! Цицерону стыдно должно быть за такие мысли, ужас! Хранитель незаметно пощупал свою голову - а вдруг где-то тут есть дырка, и мыслишки эти выскользнут из нее, во всей своей красе представая перед Слышащей? Бр-р-р. Цицерон смущенно шмыгнул носом. Все так, как и должно быть - Слышащая взяла, как обычно всегда брала, и все так же ничего не дала в ответ. Цицерон ни капли не обиделся - нет-нет. Все правильно. Да и... Может, она просто решила, что хватит на сегодня страхов?.. Страхов-шмахов. Шмархов-драхов-бурхов-шмурхов... Гурхов... - Цицерон, - тихо промолвила Гелехта, привлекая внимание ушедшего в себя шута. Тот медленно повернул к ней голову, взирая на нее совершенно осоловевшими глазами, и губы Слышащей тронула нежная улыбка. - Ложись спать, Цицерон, - мягко сказала она, но паяц нахмурился: - Цицерон не хочет спать, Слышащая. - У тебя очень усталый вид, поспи хоть немного, - Гелехта вытащила одну подушку из-под своей спины и протянула ее Хранителю, который удивленно вздернул брови: - Так, а... Слышащая хочет... Чтобы Цицерон спал здесь? - пораженно спросил шут, неверяще глядя на Гелехту. - Ну да, - просто пожала плечами данмерка. - Тут-то точно не тихо, верно? Цицерон прислушался. У дальней стены гулял небольшой сквозняк, от чего трепетали огни свечек. В банке на столе шелестел крыльями светляк. Пульсировал едва слышно один из висящих на стойке посохов. Негромко гудел мерно вращающийся сердечник. Перешептывались качающиеся на небольшом крюке амулеты. Тихо дышала Слышащая. Да, тут совсем не было тишины. Нигде. Наверное, просто потому, что тут была Слышащая, а Слышащая и тишина - вещи совершенно точно несовместимые. Да-да. Цицерон еще раз неуверенно глянул на Гелехту и осторожно принял подушку из ее рук. - Прямо тут? - на всякий случай уточнил он. Данмерка фыркнула от смеха: - Нет, на полу. Конечно тут. Ложись, чудо природы, - и Цицерон лег. Прямо так, в ногах у Слышащей, кладя подушку на другой край широкой кровати, а сам поджимая под себя ноги, комочком сворачиваясь и улыбаясь радостно. Гелехта открыла было рот, но тут же закрыла его, вздыхая - вот чудак. Она накрыла его и себя медвежьей шкурой, что до этого лежала неаккуратной кучей на соседнем с нею спальном месте, и на тумбочках потушила свечи, от чего погрузилась комната в приятный полумрак. - Спокойной ночи, Цицерон, - выдохнула Гелехта, глядя в каменный потолок. - Спокойной ночи, милосердная Слышащая, - тихо ответил Хранитель. Почему-то неожиданно ему стало очень стыдно: Слышащая спасла, уберегла его от тишины, выслушала его, поняла, и оставила здесь, в своих покоях, позволяя ему спать на одной с нею кровати. А что он сделал для нее сегодня? Да, в общем-то, ничего. Ничегошеньки! Ничего, что могло бы вернуть долг-должок. Ни-че-го. У, какой жадный Цицерон. Фу-у. Шут заерзал, смущенно пряча лицо в подушку. Подушка пахла Слышащей. Запах свежий, сладкий, тягучий. Так не пахли цветы, растения или еда - так пахла Слышащая. Странный запах. - Слышащая, - тихо жалобно позвал Цицерон, всем сердцем надеясь, что она уснула. - Да? - откликнулась Гелехта, и паяц удивился - он почему-то был рад этому. - Цицерон будет метать ножички, - пробормотал шут, тяжко вздыхая. После этой ночи он просто обязан был отблагодарить милостивую Слышащую, отблагодарить хотя бы так. - Правда? - удивилась данмерка. - Хвала Ситису, Цицерон. Правда, спасибо... Я бы... Ну... Я не знаю, что бы делала, если бы ты не согласился. Хранитель только усмехнулся в ответ, снова утыкаясь в подушку. Странный запах. Вкусный запах. Запах Слышащей.

***

До свадьбы Элисиф Прекрасной оставалось четыре дня. Цицерон в странной прострации ножи метал в мишени, что всегда стояли в тренировочном зале. С пятнадцати шагов он легко попадал в десятку, но мишени - одно дело. Мишени не вскрикнут, если попадешь не туда. Они вообще не скажут ничего - они же деревяшки. Хм, говорящие деревяшки. Это было бы довольно странно. До этого всю неделю Цицерон метал ножички вокруг силуэта брата-призрака, которого Слышащая призвала из Пустоты. И Хранитель ни разу не промахнулся - нет-нет, ни разу. Естественно, все это вызывало бурные восторги Гелехты, которая радовалась настолько, что порывалась встать на место светящегося мертвого брата. И естественно, Цицерон ей этого не разрешал. Но когда Слышащая все же встала однажды перед мишенью, что-то внутри него не позволяло ему разжать пальцы, которые нож держали. И когда в Убежище метнул он в первый и в последний раз ножик, пронзая древесину на волосок от плеча Слышащей - он переступил через себя. Цицерон отлично понимал, что лучше было бы смириться за эти дни с мыслью о предстоящем представлении, где он должен не один ножик бросить - все шесть; однако не мог шут заставить самого себя, никак не мог, и потому просто отложил этот страшный момент до дня свадьбы. Нора для поддержания конспирации осталась в служанках у Бигмульда в Драконьем Мосте, хотя, насколько понятно из письма, ее особо сильно не напрягают работой - Назир доплатил и за ее комфорт, и за место для Гелехты, что по обстоятельствам не могла приехать раньше. Сам редгард вернулся только вчера, сообщив о том, что доску в человеческий рост доставят сразу в Солитьюд второго числа Руки Дождя, и, выдержав стоически испытание "Финальная проверка плана и ее повтор", с совестью чистой отправился отсыпаться. Ри'Раджа послала весточку из Вайтрана, откуда она для выполнения контракта отправилась в Морфал, и где будет ждать Слышащую и Хранителя, чтобы вместе доехать до Солитьюда. Бабетта приготовила свою убийственную смесь, которой смазала даже десять булавок, и пять из которых Гелехта передаст потом при встрече Норе. Костюм Цицерона пришел шесть дней назад, и паяц находил его просто чудовищным: в бело-голубых тонах, с рукавами фонариками, высоким торчащими воротничком и штанами а-ля трико. Единственное, что его устраивало в безвкусном этом комплекте - это сапоги, что были похожи на его собственные - так же, загнутыми носками, но без золотой прошивки и из синей ткани сшитые, - да колпак с твердыми, загнутыми к затылку хвостиками. Когда Хранитель примерил этот костюм в первый раз, то смеялось все Убежище; паяцу даже почудилось, что вместе с братьями его и сестрами посмеялась и Матушка, и это не могло не облегчить немного его досады. Ду'устаг смастерил небольшой сундучок, в котором должны будут приехать во дворец шесть ножичков - так они действительно будут выглядеть реквизитом, а не настоящим оружием, которое не раз лишало людей жизни. Гелехта несколько раз порывалась перекрасить свои белые волосы в черный цвет, как она говорила, "на всякий случай", мол, они будут в центре внимания, и ее могут запомнить, но после нескольких скандалов, устроенных Цицероном, оставила эту затею, решив просто завязать потуже на голове косынку. Зато идея с покраской перекинулась на самого Хранителя, который, услышав о том, что его рыжую шевелюру хотят превратить в каштановую, с истошным криком протеста убежал, спрятался за Саркофагом Матушки, и не выходил из-за него почти до позднего вечера, а выковырять его оттуда не представлялось возможным. Конечно, идея о перекраске его волос была отклонена, и их решили просто упрятать полностью под колпак. А позже Риглав предложил загримировать Цицерона до неузнаваемости, и это предложение было принято уже единогласно. Краски для грима намешала Бабетта, и вроде ядовитыми они не были, хотя Цицерон, конечно, отнесся к этому с опаской и предпочел не знать вовсе, из чего вампирша их сделала. Все шло по плану. Сегодня Слышащая и Хранитель уезжали из Убежища. Вещи были упакованы. Кони оседланы. Последние напутствия и пожелания выслушаны. Можно было уже уезжать, но как-то не уезжалось. Цицерон метал ножики. Слышащая говорила с Матушкой. О чем говорила - Цицерон не знал, но почему-то Слышащая попросила его отойти, хотя до этого всегда позволяла ему присутствовать при подобных "разговорах". Странная Слышащая. - Тоц! - очередной нож дырявит деревянную поверхность. Опять попал. Ничего страшного. Все легко. Очень легко. Цицерон не промахнется, нет-нет. Все будет нормально. А время уже плавно перетекало за вторую черту второй свечи. - Слышащая, смотри-ка, что это там? Гелехта с Цицероном в пути были уже больше четырех часов - близился полдень, - и вот-вот должны были проехать мимо Морфала, где на дороге должна ждать их Ри'Раджа. Конец месяца Первого Зерна был намного жарче обычного, и Слышащая, что ехала еще в своей броне - ибо мало ли что, - едва не сварилась в черной коже, и потому сняла со своей головы и маску, и капюшон, и даже отцепила свой черный плащ, но все равно ехала, опустив голову. Цицерону значительно легче было в своем шутовском наряде, и потому данмерка не удивилась, что он заметил что-то раньше нее. Дальше по дороге, на небольшом перекрестке около указателя кипела битва. С такого расстояния не было ничего понятно, и Гелехта погнала Тенегрива быстрее - и не зря. Ри'Раджа сражалась отчаянно, жаля без конца врагов молниями и рубя мечом налево и направо, но силы явно были не равны: хотя она успела уже убить двоих, трое разбойников все еще гоняли ее по небольшой вытоптанной полянке. Цицерон наклонился в бок, и, не слезая с мчащегося Бисквита, срубил одному из бандитов голову. Его друзья, увидев, что к каджитке подошла подмога, тут же изменили быстро свои планы и бросились было бежать, но вот один упал с торчащим из спины ножом метательным, а вот и второй последовал его примеру - Гелехта не дала Цицерону разделаться со всеми ними самому, и отобрала у шута второй вынутый из-за воротничка нож, который метнула сама. Слышащая, довольно опустившись было обратно в седло, тут же опомнилась - наслаждаться своей победой было не время. Данмерка спешилась быстро и присела рядом с упавшей на колени каджиткой. Цицерон начал рыться в седельных своих сумках в поисках целебного зелья. - Ри'Раджа? Ты как? - обеспокоенно спросила Гелехта, глядя в полуприкрытые зеленые глаза и кладя руку на плечо каджитки. - Ри'Раджа нормально, ранений нет. Устала она только. И всю магию истратила. Никудышная из этой каджитки убийца, - усмехнулась она в ответ и грустно вздохнула. - Хвала Ситису, - выдохнула Слышащая, оборачиваясь к Хранителю: - Цицерон! Найди зелье восстановления сил и магии. - Да, моя Слышащая, - откликнулся паяц, запихивая зелье исцеления обратно в сумку. - Ри'Раджа, а где Гнедая? - данмерка оглянулась в поисках кобылы каджитки, но не увидела ее. - О, эта лошадь такая пугливая, - пожаловалась Ри'Раджа, принимая бутыльки из рук Цицерона. - Наверное, убежала, бродит тут где-то недалеко. Она верная, хоть и трусиха. Цицерон, с пятки на носок перекатываясь и за спину руки заложив, захихикал: - Трусливая лошадь, лошадь-бояка... Хи-хи... Она убежит, коль начнется лишь драка, ха-ха! - Ясно, - выдохнула Гелехта, поднимаясь на ноги и глядя на своего фигляра: - Ступай-ка, поищи ее. А я обыщу этих товарищей. Мало ли, может, они не просто так здесь оказались. Хранитель фыркнул и вприпрыжку поскакал в ближайшую рощу, а Ри'Раджа, осушив зеленую бутылочку, сказала: - О, каджитка так не думает. Эти парни просто приняли Ри'Раджа за легкую добычу. Слышащая видит дымок вон там, на холме? Они оттуда пришли. Данмерка лишь пожала плечами и принялась осматривать трупы. В Драконий Мост все трое прибыли ближе к вечеру. Их встретила Нора. Слышащая, что тут же переоделась, быстро повторила со всеми план и, туго-натуго завязав белую косынку, исчезла вместе с бретонкой за дверями большущего особняка. Цицерон зачем-то еще минут десять смотрел на закрывшиеся за Гелехтой двери - может, ждал чего-то. Глупый Цицерон. Да и чего он ждал-то?.. На следующее утро Цицерон вместе с Ри'Раджа дождался каравана Ма'Драна, и, оставив с каджиткой Тенегрива и Бисквита, пешком отправился в порт, где Хранителю предстояло "приехать в Солитьюд".

***

Последние дни перед свадьбой Элисиф прошли крайне хлопотно для всех - и для обычных людей, и для ассасинов. Гелехту и Нору буквально через два дня после приезда Слышащей отправили во дворец, где дела находились ежесекундно: протереть здесь, помешать то, помыть там, принести это. Гелехта уже не помнила, когда она так моталась с подобными домашними делами. Да и получать подзатыльники от суровой управительницы Карии ей тоже не очень-то понравилось. Нора держалась молодцом, казалось, она всю жизнь была служанкой, а вот Гелехте эта роль давалась с переменным успехом. Нет, она неплохо справлялась с данными ей наказами, но вот кроткости и незаметности данмерке явно не хватало, и это жутко нервировало Слышащую. Гелехта яростно натирала котел и думала о Цицероне, который, должно быть, сейчас был где-то в "Смеющейся Крысе". Как-то он там? Вдруг он все же прирезал того паренька-торговца и его загребли в тюрьму? Ох, ну почему же она не додумалась попросить Назира поехать с Хранителем? Вот же... - Слышащая, - тихо шепнула Нора, и Гелехта тут же повернулась лицом к стоящей в проеме девушке. - Слышащая, гости собираются в главном зале, барды уже начали, у них одно большое выступление, почти на полчаса, и несколько маленьких песен. - Погоди-погоди, а ты знаешь, когда выступление Цицерона? Он вообще где? - тут же встрепенулась Гелехта, откидывая надоевшую мочалку. Нора замялась немного: - Ну, я только это успела рассмотреть, когда мимо задней двери главного зала проходила. Там такое столпотворение... Гелехта подлетела с пола, быстро ополоснула руки, и, на ходу обтирая их о фартук, понеслась к выходу из комнаты. - Прикрой меня! - крикнула она Норе, и бретонка, кивнув, взяла в руки свои мочалку - котел был отчищен от грязи лишь с левого бока. Слышащая пробиралась сквозь толпу, проявляя чудеса пластики и скрытности - эти галдящие, руками, ногами, факелами и копьями размахивающие артисты настолько были заняты собой, что не замечали ее вовсе. Когда Гелехта добралась до дверей, то быстро пальцем нашла пункт "Сюрприз от Людвира", который оказался двадцать первым по счету. "Сюрприз от Людвира" - звучало не очень, строки пестрели разными "Захватывающими фокусами Рироджо" и "Потрясающими акробатами труппы Небеса", - конечно, нужно было придумать что-то в этом роде, но тогда Слышащая понятия не имела, что за номер будет у Цицерона. К тому же создавалась сразу интрига, и пустых слов кричащих не было, все просто и лаконично. - Какой сейчас номер? - почти крикнула Гелехта в ухо одному из стоящих рядом жонглеров. - Четвертый, - ответил аргонианин в золотом расшитом костюме и вновь начал подкидывать свои мячики. - А где гримерные? - все так же громко спросила его Слышащая, но ей ответила низкорослая девушка с разрисованным полностью лицом и в странной короткой юбке: - Вон там гримерные, а тебе зачем? Гелехта проследила за ее пальчиком, запоминая дверь, до которой предстояло еще добраться, и как можно дружелюбнее улыбнулась. - Меня там ждут, - просто ответила данмерка, после чего отступила на шаг, прячась от девушки за спиной большущего орка, и, закрывшись тенями, начала скользяще пробираться к гримерной. За небольшой дверкой был целый зал, ныне заполненный народом почти под завязку. Толпа разнообразнейших артистов гудела, словно улей, и Слышащая совершенно не представляла, как найти ей тут Хранителя. Просочившись образом каким-то волшебным к противоположной стене, где установили большие, в полный рост зеркала, она глазами начала искать нужный костюм, надеясь вычленить его среди царящего хаоса. - О, милая Слышащая пришла пожелать удачи? - Гелехта дернулась в сторону, хватаясь за сердце, а Цицерон, стоящий у нее за спиною, игриво захихикал: - Лучше ей самой бы удачи пожелать, ха-ха! - Дурак! - яростно зашипела Гелехта, разворачиваясь. - Ты почему еще не загримировался? - Глупый Цицерон не знает, ка-а-ак! - радостно пропел паяц, приплясывая на месте. Данмерка фыркнула, схватила его за руку: - Где твои вещи? - Цицерон сложил губы трубочкой и рукой показал на ближайший столик. Слышащая вздохнула, уговаривая себя не злиться - а с чего злиться-то? - и, усадив своего улыбающегося фигляра на стул, раскрыла баночки с гримом. - Сейчас я тебя так загримирую, что Матушка не горюй, - решительно нахмурилась Гелехта, беря в руки кисточки. - А может, не надо так, чтоб "...не горюй"? - неуверенно произнес Цицерон, но Слышащая просто шикнула на него и обмакнула широкую кисть в белую краску. Цицерон терпел. Терпел стоически. Он вообще был молодцом: за эти дни он даже никого не прирезал, хотя очень, очень порой хотелось. Но Слышащая была бы им недовольна, а значит, Матушка была бы им недовольна, и вообще!.. Он молодец. Да. Слышащая от усердия высунула самый кончик языка, и Цицерон даже сначала удивился - почему он не раздвоенный? Слышащая же змея. Вон, какие руки холодные. Наверное, бедная Слышащая совсем замерзла в эти дни - она ведь была одна. Ну, не одна, но без Цицерона, а значит, как бы, одна... Наверное. Но факт остается фактом: она холодная. Даже холоднее обычного. Бедная Слышащая. Цицерон бы обнял ее немножко, но она сейчас мажет краски на его лицо, так что не надо. Как-нибудь... Потом. Если она позволит... - Готово, - объявила Гелехта, удовлетворенно кивая головою. Цицерон повернул лицо к зеркалу и не удержался от смеха - Слышащая сделала забавный грим: все лицо белое, а черной краскою нарисованы дуги бровей, черные треугольнички под глазами, да расплывающиеся в улыбке уголки рта. - Так тебя точно никто потом не узнает, - доверительно сообщила Гелехта, закручивая баночки. Цицерон привстал со своего места, продолжая хихикая разглядывать свою физиономию. Взгляд Слышащей упал на деревянный сундучок и рука сама потянулась открыть его. Все шесть ножей-близнецов лежали на шелковой черной подкладке, вычищенные и наточенные. Блики причудливо играли на тонких лезвиях. Гелехта взяла один из них. Кто бы мог подумать, сколько эти ножи хлебнули крови. Гелехта не могла припомнить, как много раз они пронзали их врагов и жертв, сколько раз они Слышащей и Хранителю служили кистями во время рисования. А сейчас эти ножи полетят в нее саму... О нет, она верила в Цицерона. Даже не так. Она точно знала, что ее фигляр не промахнется - это было чем-то невозможным в ее воображении, но маленький червячок сомнений предательски грыз ее уверенность, и из-за этого данмерка чувствовала не столько страх за себя, сколько стыд за этого самого червя. - Цицерон, - тихо обратилась Гелехта к Хранителю - один Ситис знает, как он услышал ее в таком гомоне голосов. - Да, моя Слышащая? - паяц отвернулся от зеркала, вновь садясь на стул и с интересом глядя на данмерку. Та посмотрела еще раз на метательный нож в своих руках, положила его к остальным, закрывая сундучок, и повернулась к своему фигляру. - Только... Не промахнись, - с нежной улыбкой промолвила она и подалась вперед, кладя руки на его плечи и целуя Хранителя в лоб. Шут несколько раз ошалело моргнул и расплылся в счастливой улыбке, что из-за грима казалась вовсе растянутой до ушей. - Цицерон не промахнется, Слышащая, он обещает, - радостно сообщил он громким шепотом и засмеялся: губы Гелехты стали совсем белыми от краски. Данмерка фыркнула от смеха, и, обтерев рот о рукав своего простого платья, поправила косынку, поле чего еще раз посмотрела на Хранителя взглядом, слишком много в себе объединяющим, а потому непонятным, и исчезла в галдящей толпе разношерстных артистов. - А теперь к вашему вниманию! Сюрприз от Людвира! Аплодисменты, пожалуйста! - провозгласил глашатай. У Слышащей под косынкой дернулись уши. Чем ближе был номер Цицерона, тем сильнее билось ее сердце - это был не страх, это было ожидание. Данмерка уже два с половиной часа обслуживала гостей, метаясь по всему залу, и устала порядочно, но, пожалуй, именно это мучительное ожидание отнимало у нее больше всего сил и нервов. И вот, настал момент истины. "Сейчас", - подумала Гелехта, с замиранием сердца глядя на то, как выносят мужики в центр зала доску. - "Сейчас все начнется...". Доска была примерно метра два длиной, наверное, даже меньше. Она была покрашена бледно-голубой краской и синими узорами расписана, так похожими на те, что остаются зимою на стеклах. Так же в зал вынесли две мишени примерно с полметра диаметром, и их, покрашенные в синий цвет, поставили справа и слева от доски. Вот под бурные рукоплескания в центр зала вышел и сам Цицерон - Слышащая судорожно выдохнула, чувствуя нервную дрожь. Хранитель улыбнулся, всем поклонился, и, поставив на пол сундучок свой, раскрыл его, но так, что притихшей публике не было видно, что там находится. Гелехта успела заметить, как едва заметным движением он спрятал два ножа в свои рукава. - Здравствуйте! - Громко гаркнул Цицерон, поднимаясь и вскидывая руки. Ответом ему было всеобщее громкое "Ах!" - ножи под громкий удар барабанов вошли точно в центры двух мишеней. Барды тут же заиграли кто на чем, и зал наполнила энергичная мелодия. Гелехта перевела дыхание и долила вина одной даме, которая из-за громких аплодисментов расплескала почти все содержимое своего кубка. Начал Цицерон эффектно. Народ дружно охал, ахал, хлопал, свистел и улюкал, забывая есть. Выступление Хранителя захватило всех. Он жонглировал ножами, при этом поочередно вонзая их в мишени, метал оружие в подброшенные вверх гостями фрукты, разрезал на две ровные половинки кинутые в воздух листы, и кланялся, кланялся, кланялся без конца. Гелехта не могла дышать нормально - ей от чего-то было дико душно, и продолжала она прислуживать на чистом автомате, путая иногда просьбы. Слышащая все время старалась быть ближе к центру зала, чтобы создалось впечатление, что Цицерон действительно случайно выбрал ее, и краем глаза наблюдала за Норой, которая крутилась около главного стола. Лорд Сторформ данмерке не очень понравился: с почти серыми волосами, маленькими глазками, широкими скулами и слегка крючковатым прямым носом. Для Слышащей было загадкой, чего такого нашла в нем Элисиф, что радостно улыбалась, сидя с ним рядом. На вкус и цвет товарищей нет. - А сейчас мне нужен доброволец из зала! - объявил громко Цицерон после очередного взрыва аплодисментов и поклона. Гелехту пробил неожиданно озноб. Она поставила перед захмелевшим нордом миску с салатом, и, вытирая руки, поспешила на другой конец стола, якобы к очередному гостю. - Может, вы? - почувствовав смыкающиеся на запястье пальцы, Гелехта вздрогнула, даже не притворяясь, и растерянно глянула по сторонам - толпа тут же довольно загомонила, поддерживая испуганную служанку. Паяц подвел ее к доске и, когда она развернулась к нему лицом, спиною прижимаясь к деревянной поверхности, шепнул: - Я обещал, Слышащая, - и взгляд его был сосредоточенным, прямым, горящим, - Гелехта почувствовала, как задрожали вдруг ее колени. - Я тебе верю, - одними губами прошептала она в ответ, не прерывая этого жаркого, почти интимного взгляда. Толпа зашепталась, зароптала, послышались вздохи - неужто он будет метать в человека? Цицерон отошел от Гелехты на пятнадцать шагов, взял в руки обтертые и сложенные к тому времени обратно в сундучок ножи. Музыка почти сошла на нет - лишь нервную дробь отбивали барабаны. - Тоц! - толпа синхронно ахнула, особо впечатлительные гости привстали со своих мест - первый нож вошел в дерево у бедра данмерки, пронзив самый край ее подола, и она кожей почувствовала холодное лезвие. Все тело Гелехты пронзила дрожь, она тяжело задышала, прикусывая и так уже обкусанные губы. Приоткрыв глаза она поймала взгляд Хранителя - Цицерон смотрел на нее в упор, смотрел с нестерпимым жаром, смотрел так, как смотрят звери на свою добычу. Слышащая затрепетала и замлела под таким взглядом. - Тоц! - второй нож, вошедший на фалангу пальца левее ее плеча, заставил ее сильно вздрогнуть от прошедшей по всему ее телу горячей волны, до крови прикусив губу. Голоса людей превратились в гул растревоженного улья, музыка словно издевалась, становясь все более напряженной. Да и Хранитель был напряжен, точно саблезуб перед прыжком, а его ленивый шаг в сторону и хитро прищуренный глаз словно были очередной издевкой над дрожащей от странной приятности данмеркой. - Тоц! - Гелехта вновь всем телом вздрогнула и не удержалась от немого вскрика - лезвие вошло в древесину чуть правее ее колена, едва коснувшись ткани платья. Она исподлобья посмотрела в глаза Цицерона, посмотрела страстно, почти с угрозой, тяжело дыша и цепляясь дрожащими руками за гладкую деревянную поверхность. Дрогнувший в ухмылке уголок рта и черные, поддернутые алой пеленой безумия глаза были ей ответом. Звуки, запахи, окружающие их люди - все вокруг растворялось, испарялось, оставаясь на грани сознания недостойным внимания осадком. - Тоц! - Гелехта чуть откинула голову, сдерживая срывающийся с губ стон - холодное лезвие вонзилось на волосок от левого ее бока. Данмерка нервно облизнула губы, судорожно вздыхая, снова глядя томным взглядом в полыхающие глаза своего фигляра. Он прикрыл веки и выдохнул, приоткрывая черные от краски губы, после чего в его ладонь легла рукоятка пятого по счету ножа. Все стерлось, растаяло, исчезло - остались только эти двое и крохотными молниями сверкающие лезвия. - Тоц! - Слышащая закрыла глаза, снова вздрагивая, губы ее приоткрылись, она тяжело дышала. Открыв мутные от возбуждения глаза, она отстраненно посмотрела на рукоятку ножа, что торчала у самого ее уха и вновь направила свой взгляд на Цицерона. Прикусывая иногда нижнюю губу, он шумно дышал и ухмылялся - ухмылялся опасно и хищно. Паяц сглотнул, приоткрыл рот, языком проводя по верхнему ряду зубов, все так же взглядом прожигая Гелехту. Ей же было так душно, что казалось, по жилам течет вовсе не кровь - раскаленная магма. Хранитель набрал полную грудь воздуха, запечатляя навсегда этот образ Слышащей: томный страстный взгляд, искусанные приоткрытые губы, стекающая по тонкой шее блестящая капелька пота, тяжело вздымающаяся грудь... А потом с каким-то отчаяньем выдохнул и... - Тоц! - толпа взревела. Все гости повставали со своих мест, ликуя и аплодируя. Никто и не заметил, как откинулся на спинку своего трона Лорд Сторформ, взирая на мир полуприкрытыми стеклянными глазами. Нора сгрузила грязную посуду в небольшой, специально для этого предназначенный тазик, и покинула зал - на нее никто не обратил внимания. Гелехте показалось на мгновение, что у нее остановилось сердце. В глазах потемнело, колени подогнулись. Но нет, она еще жива. Вот вернулся слух - громкий гомон толпы оглушил данмерку; вот вернулось зрение - обеспокоенный слегка Цицерон стоял перед ней, протягивая руку. Резкий вдох - она вновь может дышать. Гелехта зацепилась за широкую ладонь своего фигляра, словно утопающий за веревку, и шагнула вперед. Цицерон потянул ее вниз, для поклона, и, кинув на Слышащую еще один смешанный взгляд, быстро собрал с доски ножи, укладывая их в сундучок. Гости даже не думали успокаиваться - наперебой они восторженно что-то кричали, поднимали вверх кубки с вином, продолжали рукоплескать. Цицерон еще несколько раз поклонился, и, вслед за мужиками, уносящими мишени его и доску, покинул зал, взглянув напоследок темными глазами на Гелехту. Слышащая в странной прострации вышла из зала через дверь для прислуги и, спиною оперевшись о холодную каменную стену, сползла вниз. Что-то теплое и мокрое стекало по правой стороне ее шеи; данмерка скользнула по ней пальцами - это была кровь. Порез был совсем маленький, и Гелехта даже не стала залечивать его магией - ей почему-то хотелось, чтобы он превратился в шрам и остался с нею навсегда. Тяжело стукнуло сердце. Нужно было уходить. Цицерон чудом отделался от восторженной толпы и сейчас с одним лишь сундучком в руках стоял перед дверью в кладовку, где находился скрытый люк в коллектора. Буквально минуту назад через него должна была бежать Нора, а сейчас убегут и Хранитель со Слышащей. Вот только он ее дождется... На сердце было тяжело, а вот рту - горько. Слышащая... Слышащая умела быть горячей... Даже... Даже очень. Вот только "его" она быть не умела. И не будет уметь... К тому же глупый Цицерон нарушил свое слово - он ранил Слышащую, тупой дурак! Наверное, она очень зла на него. Потому что лично сам Цицерон был на себя очень зол. Хранитель почти ненавидел самого себя, если уж совсем честно. А еще ему до невозможного сильно хотелось выть - именно выть, как воют блохастые псы, - а вовсе не смеяться. Впервые хохот шута вызывал лишь раздражение и неясную тоску. Шуршание ткани, слегка шаркающие тихие шаги - походку Слышащей Цицерон был способен узнать везде. - Ты уже тут? Чего ждешь-то? Пошли, пошли! - зашипела на него Гелехта, хватая за рукав. - У нас совсем мало времени, возможно, они уже увидели, что Сторформ мертв. Слышащая все-таки немного каменная - видно, она оставила весь гнев свой на потом, решил Хранитель, заходя за данмеркой в небольшую комнатку. Ящик был сдвинут с люка, и Слышащая потянула за кольцо железное, поднимая деревянную крышку вверх. - Ну что, я первая? - Гелехта обернулась к Цицерону, и шут на тонкой ее шее увидел оставленный ножом порез. Красные глаза Слышащей, красные, как кровь, они смотрели на Цицерона совсем не так, как в зале - от этого в груди у Хранителя что-то противно тянуло. Ему вдруг даже показалось, что если Гелехта сейчас прыгнет в этот ход, черный, как сама Пустота, то глазки-угольки больше никогда, никогдашеньки не взглянут на него так... Горячо. Никогда не станут огоньками. И потому, как тогда, метая последний ножик, он выдохнул, словно падая, срываясь вниз, в бесконечную бездну, и совсем тихо и хрипло промолвил: - Слышащая... Позволь... Пожалуйста, позволь поцеловать тебя. Гелехта подумала, что ослышалась. Дважды моргнув, она вздохнула судорожно, неверяще глядя Хранителю в глаза - они были черными, словно ночное небо, и лишь желтыми отсветами плясали в них огни. Он смотрел на нее почти как тогда, в зале - исподлобья, прямо, напряженно, - только сейчас атмосфера была совсем другая. Гелехта почувствовала, как опять задрожали ее колени, и, с останавливающимся от какого-то щенячьего восторга сердцем, дрожащими губами вымолвила: - А поцелуй... Хранитель лишь на долю секунды пришел в замешательство, но тут же резко шагнул вперед, кидая на пол сундучок с ножами и за талию рывком притягивая данмерку к себе. Он целовал ее жадно, целовал, прикусывая губы и сильнее прижимая к своей груди. Гелехта забыла, как дышать - о таком она мечтала, глядя тайком на спящего Хранителя. Слышащая разомкнула уста, и языки их сплелись в каком-то бешенном, диком танце. Цицерон прижал данмерку к стене и навалился на нее, неистово шаря руками по спине ее и талии. Гелехта чувствовала, как загорается вновь, от этого страстного поцелуя ей нечем было дышать, но ради такого она готова была и задохнуться. Руками скинула она с головы своего фигляра колпак, и по его плечам рассыпались рыжие волосы, в которые данмерка тут же запустила пальцы, как можно ближе притягивая к себе лицо Цицерона. Глоток воздуха - и снова поцелуй, но уже совсем короткий, - имперец оторвался от губ Слышащей, жарко целуя ее в шею, туда, где виднелся оставленный ножом порез, и Гелехта не сдержала тихого стона. Дрожащими пальцами она начала нервно расстегивать его куртку, вновь и вновь целуя слепо Цицерона то в губы, то в скулу, то в висок, размазывая окончательно грим. Хранитель выдохнул шумно и сдернул с волос данмерки косынку, вновь приникая с жадностью к ее губам. Носом зарываясь в белые волосы и целуя Слышащую в длинное острое ушко, Цицерон развязал фартук на ее платье. Гелехта тяжело дышала - платье душило ее, ей было невозможно жарко, и потому, когда паяц рванул со злостью ее ворот, отчего полетели оторванные пуговицы, данмерка была крайне ему благодарна. Куртка упала вниз - Слышащая со сладострастным вздохом примкнула к голому торсу имперца, носом в ямочку между ключицами утыкаясь и вдыхая жадно его запах - Цицерон пах чем-то сильным, дерзким, свежим, и это Гелехту сводило с ума. Хранитель, шепча что-то неясно и жарко, разорвал завязки платья на спине и скинул его вниз, яростно целуя данмерку в плечо, а потом ниже, в грудь, и прикусил сосок, от чего Гелехта тихо и сладостно вскрикнула. Она снова поцеловала его в висок и приникла к губам, переплетая страстно языки. Руки Цицерона дрожали, блуждая по ее телу, и Слышащая сдавленно стонала, закусывая губы и шумно дыша. Цепкие пальцы стянули с Гелехты последнюю тряпочку и притронулись осторожно к влажным лепесткам. Данмерку словно пронзило током, она застонала, страстно прикусывая мочку уха Цицерона, царапнула дерзко плечо его и спину. Хранитель откликнулся тихим рыком и, стянув с себя штаны вместе с трусами, резко, одним толчком вошел в горячее нутро. Громкий протяжный стон огласил крохотную комнатку. Слышащая стонала, уже совсем не сдерживаясь, с наслаждением прижимаясь к придавившему ее горячему телу имперца. Цицерон двигался жестко, резко, буквально насаживая дрожащую данмерку на свой член. С тихим хрипом он утыкался в шею Гелехты и впивался в обцелованные ее губы, и Слышащая отвечала ему с величайшим удовольствием. Снова и снова Цицерон овладевал ей, и от резких и глубоких движений у Гелехты кружилась голова. Обоим казалось, что все это не действительность, а какой-то сон - настолько происходящее было для них нереальным. Время остановилось, потеряло всякий смысл, как и то, что творилось снаружи. Им сейчас вообще было все равно, что творится вокруг, куда надо бежать, что надо делать - как и тогда, в большом зале, в это мгновение друг для друга существовали лишь они одни да крохотная эта каморка. Гелехта почувствовала дрожь, бегущую по позвоночнику, почувствовала, как свело судорогой тело, и вдруг всю ее пронзило, словно молнией; мир вокруг раскрутился темным калейдоскопом, завертелся, вихрем унося из головы все мысли, и распался на осколки разбитым витражом, впуская саму Пустоту и оставляя после себя лишь стихающий звон да рябь в глазах. Слышащая пахла просто великолепно. Она пахла Слышащей. Этот запах был совершенно неповторим и прекрасен ровно на столько, насколько вообще может быть прекрасен запах. Цицерон жадно вдыхал его, почти впитывал. Кровь стучала в висках, все тело пронизывала приятная усталость, а Слышащая была горячей, как никогда, и Цицерону было радостно - ведь теперь все было честно. Честно-пречестно. Он согрел ее. Даже не так. Она позволила ему ее согреть - и осознание этого отдавалось восторженным, заливистым хохотом счастья в его голове. Цицерон улыбался, сопя в шею Гелехты и с наслаждением чувствуя щекочущие его пряди белых волос. - Фу, гадость, - вдруг промолвила тихо Слышащая и сплюнула на пол. Цицерон пришел в замешательство. Да что там - он вообще запутался. Что не так?.. Слышащая... А... О... И тут резкое осознание будто выбило воздух из легких. Цицерон похолодел. Неужто?.. Ох, Матушка! Она же... Она... Цицерон зажмурился от ужаса. Слышащая позволила глупому шуту лишь поцеловать ее! Только лишь поцеловать! А он?! А он что?! Ситис, неужто он взял ее силой?.. Цицерон почувствовал, как исчезла с его спины одна рука Гелехты, как тихонько она закопошилась в его объятьях. Она же теперь возненавидит его! Она же!.. Она!.. Матушка, ох Матушка! Что же наделал твой ужасный, просто омерзительный слуга?!.. Цицерон с замиранием сердца поднял голову с плеча Слышащей и на горло наступая своему страху, посмотрел ей в глаза, ожидая увидеть презрение, ненависть, отвращение, осуждение, ярость... А у видел лишь нахмуренную Слышащую Гелехту, которая рукою оттирала свои в краске перемазанные губы. - Ощущение, что я объелась мела, - пожаловалась она оторопевшему совершенно имперцу, и, еще раз сплюнув, снова вытерла губы, после чего нежно улыбнулась, заглядывая в широко раскрытые карие глаза, и мягко промолвила: - Но я готова съесть еще... И поцеловала его в щеку одним нежным прикосновением губ. *** - Слышащая! Хранитель! Вы где?!.. - бледная от страха Нора осеклась на полуслове, глядя на помятых и запыхавшихся от бега товарищей. - По коням! Седлаемся! - хрипло выкрикнула Гелехта, взлетая на Тенегрива. Цицерон, пристегнув сундучок к сумкам на спине Бисквита, тоже вскочил в седло. - Ну? Чего застыли? - нахмурилась Гелехта. Ри'Раджа открыла и закрыла пасть, смущенно дернула усами, улыбнулась и влезла на Гнедую. Нора лишь возмущенно выдохнула, с обидой глядя сначала в бегающие глаза Слышащей, а после и в смеющиеся глаза Хранителя, и, вздохнув и махнув рукою, тоже устроилась в седле своего серого коня Семптима. Кони сорвались с места почти синхронно и понесли своих владельцев на восток. "Ну, а чего, собственно, ты ожидала? Мы взлохмачены, мое платье держится на честном слове, куртку Цицерона мы застегнули как попало, а его смазанный грим, что перекинулся и на мое лицо, говорит сам за себя. Хорошо, что нет здесь Назира..." - размышляла Гелехта. "Какой красивый закат. Кра-а-асный, как пролитая кровь. Кровь-кровь-кровушка. Глазки Слышащей. Крова-а-авые огонечки. Огонь... Хм, Цицерон бы не отказался сейчас от поджаренного на огне кровавого мясца хоркера. Или оленя. Или барана. Да без разницы. Цицерон вообще проголодался..." - думал Цицерон. *** - Слышащая? - раздался тихий голос имперца, что осторожно заглянул в ее комнату. Светляк несколько раз тюкнулся в стеклянную стенку и затих. Семья ликовала, узнав, как чисто был выполнен заказ. Тулий должен будет связаться с ними на днях, и тогда в казну Тёмного Братства попадет еще десять тысяч, а пока единогласно решено было устроить небольшую пьянку в честь возвратившихся - из главного зала эхо доносило гогот Назира и Ду'устага, пьяное пение Норы, хмельную ругань Риглава да смех Бабетты. Каджитка прямо за столом уснула, когда Хранитель покинул зал, чтобы навестить задержавшуюся Слышащую - она ушла, чтобы снять броню, да так за час и не вернулась. - Слышащая? - еще раз позвал Цицерон, но ему никто не ответил. Тогда он вошел в комнату, осмотрелся и хихикнул: Гелехта в одном недоснятом сапоге уснула, сидя на кровати и носом утыкаясь в колени. Шут, улыбаясь, поднялся к ней, рукою провел по белой, до пола достающей копне, и, мягко положив Гелехту на спину, разул ее уже до конца. Переложив бережно Слышащую головою на подушки, паяц хотел было уже уходить, но резко проснувшаяся данмерка ухватила его за руку и заозиралась сонно по сторонам. - Спокойной ночи, Слышащая. Цицерон уже уходит, - тихо сказал с улыбкой Хранитель. Гелехта моргнула несколько раз, а потом нахмурилась: - Куда это ты собрался? - Цицерон просто тоже хочет спать, вот он и уходит к себе, - захихикал паяц. - Ну да, чтобы потом опять носиться по всему Убежищу, раскидывая мебель? - едко спросила Гелехта. - Нет уж. Давай, раздевайся и ложись рядом. Да-да, одним колпаком ты в этот раз не отделаешься, - Цицерон грустно вздохнул, хотя, конечно, он был очень рад, что милая Слышащая оставила его здесь. Снова. Не хочет, чтобы Цицерон вновь слушал тишину - милосердная Слышащая! Ну а Цицерон - он заботливый, да-да. И он всегда отдает долги, поэтому он не даст Слышащей больше замерзнуть - никогда-никогда. В полумраке комнаты, где спали с улыбками прижавшиеся друг к другу Хранитель и Слышащая, на захламленном письменном столе стоял раскрытый сундучок. В сундучке том на шелковой подкладке черной лежали шесть метательных ножей. Это ножи-близнецы, их нельзя было разлучить, как и нельзя разлучить спящих их хозяев. Да, почему-то они всегда были именно общими, хотя и хранились у него - наверное потому, что он был Хранителем, вот и хранил их общее оружие. Оружие, по лезвию которого они шли. Ведь убийца всю жизнь ступает по острому лезвию, и лезвие это - лезвие его собственного оружия. У одного это длинный стальной меч, у другого - черные острые стрелы, у третьего - коварные братья-кинжалы, у четвертого - массивный тяжелый топор, а пятый вообще убивает не оружием вовсе, а магией - но тогда балансирует он на тонкой нити молнии между льдом своим и пламенем. У них же это были шесть метательных ножей - братья близнецы. Этими ножами они убивали своих врагов, которые рискнули связаться с Темным Братством, этими ножами они несли волю Ситиса, отправляя души в Пустоту, этими ножами они защищали своих братьев и сестер, свою Семью, этими ножами они рисовали, открывая души свои друг другу, эти ножи помогли соединиться их черным сердцам, и именно эти ножи были их лезвием. Общим лезвием, по которому они шли. Шли, взявшись за руки.