memento.

У Италии синяки на руках и ногах, а он улыбается, лезет обниматься и держится со всеми так дружелюбно, будто весь соткан из солнечных лучей Венеции. - Опять? - Германия ловит Италию за запястье и чуть притягивает к себе. У того чуть кружится голова, и он улыбается шире. Он давно уже понял, как выжить в этом мире, используя одно лишь движение губ. Но надо отдать должное: в большинстве случаев Италия улыбался искренне. - Опять, - он кивает так часто, что Германия второй рукой прикасается ко лбу — проверить температуру. - Ты не можешь быть настолько неуклюжим, - качает головой он, впрочем, произносит это с явным сомнением. - Ещё как могу! - Италию это только веселит. - Я погнался за кошкой в доме Греции и упал. Боже, как прекрасна ложь этих солнечных лучей Венеции. - Ты ведь знаешь, что ты всегда можешь мне довериться и рассказать, если что-то пойдёт не так? - вкрадчиво напоминает Германия и, получив положительный ответ, удаляется: ему, в отличие от того же Италии, не получается расправиться с делами одной лишь улыбкой. - Не опаздывай, - бросает он через плечо. Италия действительно знает, что может доверять Германии, и это осознание душит и заставляет улыбаться шире. Ему стыдно за то, что он врёт, но он не считает это предательством. Германии не за что его винить — Италия способен обвинить себя сам. Он осматривает коридор, ведущий в зал для собраний. - Что, Италия, опять тебя выгнали за то, что ты начал петь? - тяжёлая рука Пруссии ложится ему на голову. Италия приветливо улыбается: Пруссия никогда не обращался с ним плохо, даже звал на свидание и готовил немного лучше, чем Германия. И всё-таки он не так привязан к старшему немецкому брату. - Что ты тут делаешь? - Италия обнимает его почти так же крепко, как Японию. - Ну, просто брожу по коридорам, ведь ни одно их, - Пруссия кивает на кабинет, - собрание не проходит нормально без моей крутости поблизости. Италия кивает. Возможно, Пруссия просто кого-нибудь ждёт, но не признаётся в этом. - А ты почему не на собрании? Твоё отсутствие наверняка заметят. Пруссии давно уже нет как государства, однако его это не смущает: он живёт то у Германии, то у Австрии и ведёт себя почти как прежде. У Австрии гораздо чаще, и Италия думает, что это вовсе не похоже на ненависть. И всё-таки Пруссия помнит, что был рождён для войны с Австрией, и делает всё, чтобы больше этого не повторилось. - Англия запретил устраивать обеды после собраний, - с неподдельным сожалением признаётся Италия. - Зато здесь я не буду мешать Германии. Пруссия ухмыляется. Италия слишком наивен, если полагает, что Германии это неприятно. - Иди уже, Запад будет волноваться, если ты там не появишься. Италия сияет, улыбается ещё шире и, отсалютовав, всё-таки убегает к остальным. Собрание ещё не началось: Англия с Америкой выясняли, кому больше идёт военная форма, а Франция вкрадчиво советовал выяснять отношения без неё. Италия тенью скользит между спорщиками и усаживается рядом с Германией. - Всё нормально? - спрашивает он, обеспокоенный то ли долгим отсутствием, то ли недостаточно широкой улыбкой. - Конечно, - заверяет его Италия. - А мне дадут сегодня высказаться? Италия любит, когда его слушают более сильные страны. И неважно, что говорит он в основном про еду и мир во всём мире. - Нет, - решительно отвечает Германия, хотя понимает, что всё равно даст ему слово. Собрание идёт своим чередом, и Италия ни разу не падает со стула, хотя опасно раскачивается на нём, не врезается в дверь при выходе и не падает с лестницы. Германия подозревает, что он что-то упускает из виду, и ему просто необходимо выяснить, что же именно. Он не знает, списать это желание на привычку контролировать или на заботу. Германия следит за Италией несколько следующих дней, а тот наивно рад тому, что они куда-то вместе ходят, много гуляют и разговаривают. Германия даже позволяет себя обнимать. Италия слишком уж верит в этот мир, чтобы думать о том, что у него могут быть какие-то свои мотивы для этого. Италия не неуклюж. Он улыбается каждой красивой девушке и берёт Германию под руку, но он не спотыкается, не налетает на случайных прохожих и не врезается в фонари. Италия врёт, и это кажется почти нереальным. - Нам надо поговорить, - Германия с трудом находит слова. Они в его доме совершенно одни. Италия благодушно кивает. Он играет с одним из немецких псов и вряд ли слышит, что ему говорят. Или делает вид. Германия не церемонится — не умеет, да и не хочет — и тянет Италию за руки. И всего на одну секунду Италия открывает глаза — и в них мелькает страх. Боже, как прекрасны сломанные лучи Венеции. - Расскажи мне, - просит Германия. У Италии новые синяки, а он улыбается ещё дружелюбнее. Он не может быть ещё светлее и всё-таки старается. Врать он не может — солнечные дети не врут — но общение с другими странами научило выкручиваться из неудобных ситуаций. - Я расскажу тебе, если ты расскажешь мне о своём детстве, - Италия чуть-чуть раскачивается на месте. - У меня не было детства, - тяжело говорит, почти чеканит Германия. - Было. Только ты не помнишь, - ударяет словами венецианское солнце и убегает, оставив Германию одного. Тот прислоняется спиной к стене. Чёртово детство, похороненное под горящими святыми римскими флагами. Чёртова первая любовь, переродившаяся сквозь время и пепел. Чёртова жизнь, которой у Германии никогда не было и о которой он ничего не помнит. Германия закрывает глаза. Возможно, ему стоит обратиться за помощью к Австрии или Пруссии — эти двое всё-таки старше него, они могли что-то знать. Германия всегда считал детство таким ничтожным временем, а оно могло оказаться одной из самых взрослых частей его жизни. Однажды Пруссия рассказал про все свои дневники — нет-нет, говорил он о них часто, но только никого к ним не подпускал — и дал Германии ключ от своеобразного архива. «Если захочешь узнать больше», - вручая ключ, сказал старший брат и не уточнил, про кого или про что. Германия никогда не хотел знать это прошлое, но оно кусалось солнечными ожогами прямо сейчас. А Италия убегает по чистым лестницам со своими грязными тайнами. У него в доме Германии своя комната, хотя он обычно просыпается с немцем в кровати. Германия перестал спрашивать, почему так. Германия знает ответ, но не помнит. Это началось не так давно. У Германии множество шрамов, которые давно сошли с тела. Тяжёлые их последствия — он сходит с ума. Он не знает об этом, да и никто не знает, потому что приступы у Германии случаются редко, а живёт он один. Иногда к нему приходит Италия, и он один знает о том, что творится в немецком доме в страшные ночи. Германия слетает с катушек. Он контролирует всё, он держит всё в полном порядке, он устаёт от этого так сильно, что просто отключается. Германия — военная машина, рождённая из сломанного механизма влюблённого римского мальчика. Германия не смог бы выжить один. Когда он впервые замахивается на Италию, тот не понимает и даже не делает шага назад. Непозволительное доверие отзывается болью на щеке. - За что? - всхлипывает Италия. Его не раз били, да и Германия иногда, когда злился, был совершенно «не милым», однако здесь крылось что-то новое. Германия пожимает плечами: - Ты мне нравишься, - говорит он, - и ты мне поможешь не сойти с ума. Италия вздрагивает: это совершенно не его Германия, которого он по-своему любит, а нечто страшное, хранимое в душевных шрамах и не сдерживаемое самыми крепкими шрамами. Это солнечное затмение Берлина. И почему-то Италии слишком легко было его приручить. Германия жесток, ему хочется чужих страданий, а в то же время он не устаёт повторять, как Италия ему дорог и как он ему нравится. На утро он всё забывает и ведёт себя нормально. Италия должен был бояться или хотя бы поговорить. Но солнечные лучи Венеции бьются в нём с какой-то силой, синяки заживают очень быстро, а Германия любит его в своих приступах, кажется, сильнее, чем без них. Италия не испытывает конфликты с собой: он примиряется со всем, что ему нравится. Он много думает обо всём и понимает, что не сможет бросить Германию одного. И рассказать кому-то — слишком подлая вещь. Очень много своей жизни немец не помнит, и, может быть, именно это держит его на плаву. Если Германия останется один, то он уничтожит себя. На самом деле он не так уж и жесток. Ему просто нравится рушить что-то красивое, чтобы перестать чувствовать себя таким монстром. Германия и не осознаёт в себе переизбыток чего-то машинного по сравнению с другими странами, но очень старается быть похожим на них. Во время приступов он не совершенствуется, а делает кого-то хуже, чем он сам. Италия готов терпеть всё, потому что он-то никогда ничего не забывал. Первая любовь вспыхнула снова при первой встрече, потому что Италия узнал его и пообещал себе хранить верность Священному Риму — или тому, что от него осталось в Германии — до тех пор, пока тот сам не вспомнит. Но он не вспоминал, их отношения становились всё лучше и нежнее практически с каждым днём, и Италия честно даже не думал что-либо менять. Германия становится не таким садистом, как был по первым приступам, и Италия честно надеется, что болезнь — лихорадка военной машины — скоро сойдёт на нет. Они переспали практически по обоюдному согласию, хотя Германия — только шёпотом — извинился за принуждение, пока не впал в беспамятство. Позже в ванной Италия решил, что это даже хорошо, что Германия ничего не помнит. А потом он вернулся к нему в кровать, словно ничего не было. Италия улыбается своим воспоминаниям. Он практически привык к тому, что сдерживает Германию от самоуничтожения, а тот помнит, что любит его. Всё-таки солнечные лучи Венеции всегда тянутся к теплу. Италия решает, что лекарство от военной души в любви к ней, и любит так, как умеет — спокойно, даже смиренно, делая всё, что требуется. После первых ночей синяков и признаний Италия плакал, потом понял, что Германия за это и наказывает себя — и его заодно. Италия быстро учится на поле боя за одного человека, и никогда не покажет такой же успех на настоящей битве. Может быть, поэтому он немцу и нравится. Германия заходит в комнату, постучавшись и дождавшись разрешения. - Я прочитал некоторые дневники Пруссии, он, оказывается, ещё и заметки Австрии хранит, - сразу начинает Германия. Он не любит церемоний. Его первый выстрел — контрольный. - Я мало что вспомнил, но постепенно я осознаю. Священная Римская империя — это я. Он говорит очевидные вещи, и всё-таки сейчас Италия, завороженный, чуть вздрагивает. Святой Рим бьётся недогоревшими флагами первой любви где-то в душе Германии, оттого военная машина ломается и сводит с ума. Италия, беспорядочный и неаккуратный Италия, поможет привести всё в порядок. Затмение Берлина когда-нибудь закончится. - Значит, я в своём детстве был в тебя влюблён? - уточняет Германия, и Италия радостно кивает. - Я не помню этого. Но я постараюсь теперь об этом не забывать. Возможно, это чувство и сейчас... - Германия не может договорить, потому что ему не хватает слов. Военной машине чужда любовь, а он-то и не был этой машиной. Старался не быть. - Теперь твоя очередь. Италия любит, когда ему доверяют и когда он может доверить, но иногда это больно. Италия набирает воздуха — побольше воздуха, в котором тает берлинское затмение — и рассказывает. Сбивчиво, с многими жестами, не обращая внимания ни на хмурую заботу Германии, ни на его смущение. Когда Италия замолкает, он перестаёт улыбаться — он перестаёт выражать какие-либо эмоции вообще, и вот от этого становится страшно. - Я рад, что мы поговорили, потому что я люблю разговаривать с тобой о чём угодно, - признаётся Италия и всё-таки улыбается. У Германии дрожат руки. Внутри дрожит машина, которая едва справляется с потоком информации. Германия закрывает глаза. - Я помогу тебе, - слышит он от Италии. Потом чувствует неловкий и робкий — спрашивающий — поцелуй на губах. Становится немного легче. ...а на следующее утро у Италии новые синяки. Германия хватает его за руку в каком-то ужасе и хаотично извиняется. - Прекрати, - тянет Италия немного обиженно, - ты уже за всё извинился ночью. - Я ничего не помню, - шепчет Германия. Италия пожимает плечами. Когда-нибудь Германия просто перестанет забывать. До этого момента его машину ещё придётся ломать и ломать, но они справятся. Солнечные лучи Венеции дарят надежду.