Лабиринт

Из этого лабиринта нет выхода. Винсент знает это совершенно точно. Передвигаться здесь можно только наощупь, а за каждым поворотом, в каждой нише поджидают чудовища, прекрасные в извращенном совершенстве своего уродства. Но скольких бы Винсент ни встречал на своем пути, со сколькими бы ни сражался, он знает: самое главное — впереди, в сердце лабиринта, там, откуда не возвращаются. Винсент оглядывается и беззвучно хохочет, но смех расходится по тяжелому, густому воздуху кругами и обрывается пронзительным, нечеловеческим вскриком. Каменные стены дрожат и сжимаются, словно пытаясь последовать за звуком, раствориться, взвихриться, закружить в бешеной пляске кирпичные обломки и щебень, а потом обрушить эту каменную вьюгу на землю и погрести под ней все живое, оставив Винсента в абсолютном, безнадежном одиночестве. Он стал причиной стольких бед, так почему все должно закончиться иначе? Скорее бы только. Может быть, уже сейчас… Однако в этой непроглядной темноте вдруг появляется золотистый проблеск, и Винсент замирает. Это ошибка, говорит себе Винсент. Этого не может быть. Мне не нужна жалость; я ее просто недостоин! Он думает так, потому что видит в этом сиянии мягкие очертания женского лица, и, даже не имея возможности рассмотреть черты, знает, кто пришел за ним сюда. Ты просто дура, Ада Безариус, хочет выкрикнуть Винсент, сжимая виски и отшатываясь. У нас нет будущего; наше завтра умерло, не родившись; я не люблю тебя, в конце концов! Так почему же ты снова здесь? Снова смотришь, улыбаешься, ждешь — почему?! Женский образ тускнеет, словно завешенный траурным покровом. Тьма оживает и тянет к Винсенту костлявые пальцы. Винсент горько улыбается. Вот так — правильно. Незачем тащить за собой еще кого-то. Из лабиринта нет выхода, — есть только путь в самое сердце тьмы. Кому, как не Винсенту, это знать? Ведь всё здесь создано его собственными руками. Есть лабиринты, выбраться из которых трудно, почти невозможно — если иди в одиночку. Ада накрепко это усвоила. У нее имеются свои темные подвалы, хранящие тайну ее света: застарелое отчаяние там каким-то алхимическим чудом превращается в веру и надежду в лучшее, несмотря ни на что. Немного пламени свечи, чуть-чуть случайного взгляда, щепотка полупризрачной улыбки, пол-унции невысказанного, но явного желания — как мало иной раз для этого надо! И весь свой неистраченный свет, всё тепло Ада готова отдать тому, кто сейчас мечется в мрачно-кровавом сонном мареве и беззвучно шепчет что-то сухими искусанными губами. Ада видит Винсента таким, какой он есть: кровь на его руках, обманчивую сладость улыбки, и его искореженную, истрепанную душу, полную вины и страха она тоже видит. Вот только тьмы — настоящей, беспощадной, воинственной — она так и не нашла в нем, ни сейчас, ни в самом начале. Может быть, потому, что смогла рассмотреть за этим одинокого ребенка, потерявшего все самое дорогое, что у него было. Осторожно, нить за нитью, Ада раздвигает паутину кошмаров, распутывает узлы обид и давней боли. Режет пальцы, прикасаясь к броне, которой Винсент окружил себя, свою душу, и улыбается сквозь слезы. Улыбается — для него. Винсент выстроил вокруг себя стены, и теперь стоит в центре гигантского нагромождения лжи, ошибочных суждений и давних утрат; но Ада не собирается отступать. Пусть он отталкивает ее сейчас — это ничего, неважно, не имеет значения. Она точно знает, что в этом мире возможно всё, а потому будет любить, даже если кажется, что это безнадежно. Кто сказал, что из этого лабиринта нет выхода? Ада верит, что вместе они смогут его найти.