(i just) died in your arms

Белый кружочек несется по кругу, перескакивая с цифры на цифру, пока за ним следят несколько напряженных взглядов. Намджун откидывается в кресле и осматривает игроков. Вот молоденькая барышня, видно, впервые тут – она с интересом оглядывается вокруг и, кажется, интерьер дорогого казино занимает ее куда больше, чем третий подряд проигрыш. Вот отчаянный игрок – немолодой уже мужчина, он хватается руками за край стола, так напряженно вглядывается в шарик, что на лбу выступили капли пота, и шепчет одними губами "двадцать три, двадцать три". Барышня мило улыбается и поглаживает его по бедру. Намджун еще недолго задерживается на ее изящных тонких запястьях, безвкусно унизанных золотыми браслетами, и хмыкает: очередной мешок с деньгами и наивная красоточка. Проигрывает деньги сахарного папика. Что им нужно тут? Нуждающихся в шальных быстрых деньгах тут нет – таких просто не пускают. Намджун обводит глазами собравшееся местное золотое общество, и ему становится смешно и грустно одновременно. Тяжелые занавеси на окнах, не пропускающие света, стены без часов и повсюду – белые воротнички рубашек, наручные часы стоимостью в бюджет небольшого африканского государства, не менее дорогие вечерние туалеты дам, фальшивые улыбки и лицемерные разговоры. Скука – вот что загоняет эти мешки с деньгами сюда. Намджун отпивает из бокала и про себя горько усмехается – а сам он что здесь забыл? – Двадцать девять, черное, – объявляет крупье и отодвигает гору фишек в сторону красивого темноволосого юноши. Тот презрительно щурит ярко подведенные глаза, легонько кивает стоящему незаметной горой за спиной чернокожему телохранителю, мол, разберись, и встает из-за стола. В движениях – ленивая кошачья грация; парень едва заметно расправляет затекшие плечи и, небрежно-изящным жестом прихватив бокал вина, направляется в сторону бара. Намджун быстро поднимается и идет следом. Парень словно издевается над своим преследователем: постоянно останавливается поболтать со знакомыми и пару раз стреляет в сторону Намджуна острым взглядом, словно проверяет – все еще идешь? все еще не надоело? Намджун позволяет себе легкую ухмылку, но взгляда не отводит. Чимин любит поиграть. Намджун поначалу рассмотрел было в нем скучающего сыночка богатых родителей. И все могло бы закончиться никак – Намджун не пылал желанием общаться с подобными людьми, но слишком ярко горел огонек в карих чиминовых глазах. Слишком манящими казались пухлые блестящие губы, растягивающиеся в вежливой улыбке. Слишком много дерзости и нахальства в голосе, произносящем положенные приветствия и реплики светской беседы. Что-то в Чимине всегда было слишком. Слишком много, слишком мало, слишком недоступно. Чимин – это просто одно ослепляющее и безжалостное "слишком": непокорный, гордый и запутанный. Слишком. Все могло бы закончиться никак – или хотя бы вялым романчиком на неделю-вторую все от той же тоски. Но не закончилось. Захлебнулось в лицемерной белизне выглаженных прислугой рубашек, забилось в агонии, так и не успев начаться – и тянулось, тянулось, тянулось, зияло гнойной раной на фоне ежедневной рутины и болело сильнее, чем должно было болеть. Намджун догоняет Чимина у самой барной стойки – тот устраивается в конце, поодаль от любопытных глаз и ушей и встречает Намджуна улыбкой чуть более нахальной, чем это позволяют правила приличия. – Поздравляю с выигрышем, – Намджун усаживается рядом и на секунду позволяет себе прижаться к чиминовому бедру. Он не без удовольствия отмечает, как приоткрываются на секунду изумленно чиминовы губы и трескается маска светского лицемерия. Содрать бы эту маску, изодрать в мелкие кусочки и выбросить, чтобы больше не видеть никогда. Но Чимин быстро овладевает собой – отодвигается и шутливо кланяется: – Надеюсь, ты поставил не слишком много. Намджун фыркает и отпивает из услужливо поданного бокала. Коньяк обжигает горло, но Намджун только на мгновение прикрывает глаза и отгоняет чересчур любопытного бармена. Слишком много лишних. Намджун быстро оглядывается, наклоняется к Чимину и шепчет: – Не хочешь убежать? Чимин пытается отстраниться, но Намджун крепко держит его за плечо, давая понять, что без ответа Чимину уйти не удастся. – С ума сошел, смотрят же все, – шепчет в ответ Чимин, нервно озираясь, не заметил ли кто. Он пытается сбросить намджунову руку, но только охает, когда Намджун притягивает его ближе к себе. – Поехали отсюда. Совсем ненадолго. Я с ума сойду тут. И ты тоже. Намджун наклоняется так близко, что слышит каждый взволнованный чиминов вздох. Один-второй, один-второй, в раздумьях, нужно ли закрываться за маской безжалостной стервы или же поддаться тому, что хочется. А в том, что Чимин не меньше его хочет исчезнуть из этого сборища денег и лицемеров, Намджун не сомневается. Это было в нем – горящий огонек под грудой навязанных правил и рамок, слабый, но уверенный. Иногда эта светская шелуха так выбешивала Намджуна, что ему хотелось просто встряхнуть Чимина за плечи и содрать это все, открыть его настоящего, и, может, даже обжечься, но это будет потом, это будет как должно быть, но не так, не здесь, не среди этих взглядов и перешептываний. – Тебе же хочется вырваться, я знаю, – предпринимает последнюю попытку Намджун, опуская чиминову руку на чиминово бедро и не без удовольствия отмечая прошедшую по телу дрожь. Чимин нервничает и поправляет тугой воротничок рубашки. Он все еще пытается выдираться, но бесполезно – что-то в нем внутри щелкает и ломается, наверное, замок той клетки, в которой прячется живое и настоящее, во что Намджун имел несчастье влюбиться. И Чимин сдается – Намджун чувствует безошибочно, так что позволяет себе накрыть чиминову ладонь на стойке своей. – Если ты не пойдешь со мной сейчас, я протащу тебя через все залы на плече, – шепчет Намджун, ускоряя процесс саморазрушения, и Чимин выдыхает нервно и прикрывает глаза, признавая поражение. Он выдергивает руку и направляется в сторону выхода. Намджун через минуту следует за ним, нащупывая в кармане ключи от машины. % Чимин не смотрит на Намджуна, пока машина несет их по ночному городу. За окном проплывают неоновые огни и вспышки, сливаются в пятна и линии по мере того, как Намджун вдавливает педаль газа в пол. Чимин расстегивает верхние пуговички рубашки и скидывает черный элегантный пиджак, отбрасывая его на заднее сиденье. Намджун искоса наблюдает за ним, рискуя каждый раз проехать на красный. Чимин откидывается на сидении и запускает руку в уложенные волосы. Мягкие, отросшие, красиво уложенные на прямой пробор и обрамляющие лицо. Чимин красив – люди видят лишь наружность и слизывают ее, словно потекшее мороженое, но ту самую настоящую красоту дано разглядеть не всем. И будь воля Намджуна, он бы упрятал Чимина далеко-далеко, что бы никто не смел даже взглянуть на него такого – расслабленного, живого, настоящего. – Мне поинтересоваться у тебя, как дела, или так и будем ехать в молчании? – спрашивает Намджун, когда они останавливаются на перекрестке. – Пошел к черту, – фыркает Чимин. – Куда ты везешь меня? – Подальше от этих мешков с деньгами. Как ты их только терпишь, – Намджун выворачивает руль на резком повороте, но все равно улавливает тень досады на чиминовом лице. – Конечно, куда нам до тебя, мистер Ким я-всего-добился-сам Намджун, – в голосе Чимина сквозит обида, и Намджун пытается подобрать слова, опровергнуть или подтвердить, но Чимин отворачивается к окну и показывает, что лимит общения временно исчерпан. Остальная часть поездки проходит в молчании. – Набережная? – удивляется Чимин, когда Намджун услужливо распахивает перед ним дверцу машины. Намджун пожимает плечами и подает ему руку. Ему нравилось быть здесь, бродить между исписанными граффити колоннами под аккомпанемент всплесков незасыпающей воды. Остатки того, что должно было быть клубом, а стало развалинами и приютом парочек и подростков. Но сейчас тут было пусто. Чимин прислоняется к одной из кирпичных колонн и обводит взглядом противоположный берег – крошечные дома-коробки и нигде ни огонька. Он вздрагивает, когда ощущает горячие руки на своей талии – Намджун обнимает его сзади, сцепляя руки в замок на животе. – Я скучал, – шепчет Намджун в украшенное сережкой ухо. Нос щекочет запах лака и дорогого парфюма; Намджун отмахивается от этих запахов и проводит носом по чиминовой шее, вдыхая запах тела – настоящий, теплый и родной. Чимин судорожно выдыхает, и Намджун чувствует, как у парня подгибаются коленки. – Намджун, не надо, – мягко возражает Чимин, и в каждом его "не" Намджуну слышится вопиющее "да". Намджун бы много отдал, чтобы Чимин, наконец, сказал вслух то, что хочет, а не прикрывался этим своим вечным "не надо" и "нет". Он выстраивает из них стену – глухую, непробиваемую. Зачем? – Почему? – вкрадчиво шепчет Намджун, покрывая поцелуями чиминову шею. Он отворачивает воротник расстегнутой рубашки и прижимается губами к изгибу, где кожа теплая, чувствительная и манящая; Чимин откидывает голову на его плечо, и Намджун ловит еще один вздох. – Я не верю тебе, – выдыхает Чимин. Он весь замирает, так что Намджун чувствует только проходящую по телу парня дрожь. – Я боюсь тебя. – Чего ты боишься? – так же шепчет Намджун, не отрываясь от своего занятия. Он на пробу целует Чимина за ухом – и тот позволяет; притягивает к себе ближе – и Чимин снова не противится, только прогибается в спине и подставляет шею под чувственные поцелуи. Это потихоньку сносит крышу – с каждым разом отвоевывать у него чуть больше близости и ...доверия? Опасная война без победивших и проигравших, но Намджун чувствует себя как на минном поле. – Ты сломаешь меня, – проговаривает Чимин едва слышно. – Сломаешь и выбросишь. Я не смогу так. – Дурак ты, – Намджун хочет зарыться в чужие волосы, но Чимин разворачивается в кольце рук и пытливо заглядывает ему в глаза, и плещущаяся в темных зрачках тоска отравляет свинцовой поволокой все вокруг. – Нет, Намджун. – Почему, черт возьми, – Намджун прижимает Чимина к колоне, и тот коротко вскрикивает, когда стукается затылком о стену. Его вскрик как выстрел ружья в ночной тишине – на другом берегу взмывает ввысь потревоженная ночная птица. – Почему ты так боишься быть собой, – шепчет Намджун в самые губы Чимина, смотрит ему в глаза, пытаясь найти ответ – и тонет, теряется в глубине чернее, чем ночь. Чимин под его ладонями откровенно дрожит, и Намджуну хочется разорвать эту элегантную рубашку, чтобы прижать к себе кожей к коже, чтобы пробраться в самые внутренности, прописать в память каждой клеточки, что этого упрямого дурака любят. Другого способа Намджун не видит. И если бы он хотел сломать Чимина, то давно бы уже это сделал. Это же так просто – надломать его, такого красивого, такого хрупкого, вечно прячущегося за этикетом и дорогими развлечениями. Намджун проводит большим пальцем по нижней чиминовой губе, – гладит бережно, словно самое драгоценное сокровище, – прежде чем поцеловать – тоже бережно, осторожно и ласково. И в груди все заходится и сворачивает жидкой болью, когда Чимин приоткрывает губы в ответ. Господи, как он до такого докатился. Любить этого упрямого дурака, любить до черных вспышек перед глазами, любить так сильно, что терпеть эту вечную ложь всем и себе, эти игры и капризы, эти вечные "не надо" и "нет". Зачем, зачем, зачем... Так глупо все. Но сейчас Чимин отвечает, и Намджун только прижимает его к себе сильнее, лишь бы не спугнуть это короткое мгновение. Серьезно, ему и так невозможно мало, не убегай от меня сейчас, ты же для меня самый хороший, только верь мне, черт возьми, верь... – Не надо, – стонет Чимин, когда Намджун расстегивает пуговичку на его рубашке. Намджун рычит и пытается утянуть Чимина в новый поцелуй, но тот отпихивает его обеими руками и сопротивляется всерьез. – Намджун, прекрати. – А если нет? – шепчет Намджун, расстегивая вторую. Чимин так близко. Смотрит своими блестящими глазами и снова выстраивает свои внутренние замки один за другим. – Ты не сделаешь ничего из того, что я не захочу, – выдыхает Чимин, когда чувствует на шее укус. – Но ты хочешь, – тихо возражает Намджун, пока внутри сталкиваются две волны размером с цунами: давить или отступать. Ну почему он упрямо ломается, словно кисейная барышня, ведь в прямом смысле – все на лице написано: эти покрасневшие пухлые губы, трогательный румянец на щеках, эти волосы, падающие на лицо, взлохмаченные в беспорядке, куда более красивом, чем элегантная укладка... – Не здесь, – Чимин сильнее упирается в твердую намджунову грудь и прикрывает глаза; шепот его звучит чуть надломлено. – Не сейчас. Намджун замирает, смакуя последние секунды, последние честные чиминовы вздохи и дрожащие губы, – и отстраняется. – Прости, – извиняется Намджун, пока Чимин быстро приводит себя в порядок, отвернувшись; на Намджуна он не смотрит. – Отвези меня домой, – бросает Чимин, отправляясь к машине. – А твой... – Намджун пытается вспомнить глыбу, что почти неотступно следует за Чимином по пятам, но Чимин нетерпеливо дергает головой. – Я позвоню Тони. Просто отвези меня домой. Намджун в последний раз вдыхает свежего воздуха, выталкивая боль из легких, и садится в машину. % Следующие две недели Чимин не отвечает на его звонки и сообщения. Намджун атакует его скайп, какао, даже один раз пытается приехать под кое-как придуманным предлогом в гости, но все тщетно. В домофоне ему отвечают, что Чимина нет дома, и Намджун убирается несолоно хлебавши. Хотя о пронзительном чиминовом взгляде из-за занавешенного окна, что колол между лопаток, Намджун догадывается. Долгие, муторные, скучные дни – Чимин не появляется ни на одной из тусовок, на которых обычно бывает, и Намджун уже теряет надежду, когда ему приходит приглашение в твердом белом конверте. Намджун честно пропускает подробности торжества. Прием устраивают чиминовы родители – вот что имеет значение, и Намджун сходит с ума, высчитывая остатки дней на календаре. Собственная квартира превращается в прекрасно обставленную камеру пыток – еще одной остановкой в круговороте ада. Работа – друзья – светские беседы – мерзость в горле – снова работа – дом, и так по кругу. Невыносимо. Да еще и биться при этом в стену закрытых дверей, которую наверняка так тщательно выстраивает вокруг себя Чимин – снова, снова. Сколько раз они проходили это – Намджун расшатывал жесткий панцирь, находил лазеечку и пытался достать до оголенных чиминовых нервов, быть может, и делая больно, но вызвать его настоящего, живого, еще не раздушенного липкой пленкой «положение обязывает». И Чимин с каждым разом поддавался все сильнее, отвечал чуть живее, чуть ярче вспыхивали его глаза, но все тщетно – он пугался мелочи, словно зверек на тропическом острове пугается упавшего кокоса, и прятался, выстраивал и укреплял свою скорлупку заново, которую Намджун предстояло пробивать снова, снова, снова... Замкнутый круг. Чимин, он ведь не выживет сам, он задохнется в этой круговерти приемов и встреч. Его жизнь расписана на сорок лет вперед, и даже если Чимин не знает об этом наверняка, то догадывается. А ведь он не такой совсем, но разве они могут понять, как ярко могут гореть чиминовы глаза? Как приоткрываются его губы в восхищенном вздохе, когда он взбудоражен или удивлен? Когда-то Намджун всеми правдами и неправдами вытащил Чимина в ночной парк развлечений. Чимин потом кричал и брыкался, и возмущался, что ему здорово влетело от родителей за то, что сбежал с очередного приема, но это было потом. А в ту ночь Чимин зачарованно рассматривал город с высоты колеса обозрения и гладил затуманенное от его дыхания стекло короткими пальчиками. В месте, где можно было не играть, Чимин успокаивался и сиял золотым светом по линиям нервов, который не заслуживает того, чтобы его так жестко и безжалостно затушили. "Я люблю тебя", набирает Намджун в сообщении и поглаживает ногтем кнопку "отправить". "Я должен сказать тебе это вслух, но ты же не слышишь меня", дописывает он и тарабанит подушечками по корпусу телефона. До приема в доме семейства Пак шесть часов, в перспективе – поздравления в честь удачной сделки, дорогое шампанское и удавка галстука на шее. Сообщение стирается, телефон откидывается вглубь кровати, а Намджун откидывает одеяло и отправляется в ванную, позволяя себе едва ли не впервые в году не появиться на работе. За десять минут до назначенного времени Намджун подъезжает к воротам чиминового дома. Точность – вежливость королей, часто повторял ему отец, и Намджун в этом полностью с ним соглашался. Поцеловав руку чиминовой матери и перекинувшись парой ничего незначащих фраз с мистером Паком, Намджун старается поскорее исчезнуть в гостиной. Сколько же сегодня здесь людей! Намджун обводит взглядом толпу, и его начинает мутить уже минут через десять. Намджун переходит из комнаты в комнату, но Чимина нигде не видно. Не может быть, чтобы Чимин просто остался наверху, не спустившись к гостям, – Намджун знал, насколько строгим был его отец. Но все комнаты уже обойдены по второму разу, а Чимина нигде нет. Намджун начинает беспокоиться, не случилось ли чего, но тут замечает в укромном уголке плечистую фигуру знакомого уже телохранителя, кажется, Тони. Подойти спросить Намджун не решается, – Тони выглядит не очень дружелюбно, – поэтому он озирается по комнате. Раз Тони здесь, значит и Чимин недалеко. И наконец Намджун находит его – стоящего у стола с закусками рядом с очаровательной блондинкой. Но девушку Намджун поначалу даже не замечает – у него коротит схемы от того, какой Чимин невозможно красивый. Чимин почтительно целует девушке руку, на его губах играет вежливая улыбка, а глаза – пустые, отравленные, загнанные. И от бегло брошенного взгляда у Намджуна обрывается сердце. Что успело произойти за те недели, что они не виделись? Намджун пытается лихорадочно сообразить, пока в памяти жгут каленым железом неотправленные сообщения. Сколько их уже было – пять, десять, сотни? А сколько несказанных слов? Черт возьми, как же много они не сказали друг другу. Намджун терпеливо дожидается, пока сможет подойти к Чимину. Вмешиваться в чужой разговор – дурной тон, и сегодня Намджун обязан следовать правилам приличия. Но все оказывается слишком сложным – блондинка никак не унимается в попытках завоевать внимание сына уважаемых людей. Она смеется, постоянно что-то шепчет Чимину на ухо, а Намджун неожиданно перехватывает взгляд чиминовой матери – недовольный и раздраженный, когда она видит, как равнодушно относится Чимин к стараниям девушки. Потенциальной невесты с богатым приданым, перспективным будущим и полным отсутствием мозгов. А у Чимина на лице все та же пустая улыбка, и отвечает он невпопад, и уж кому-кому, а Намджуну за километр видно, как надоела Чимину эта блондинка, этот тугой черный воротничок дизайнерской рубашки и эта пустая светская болтовня. Наконец он кажется, заканчивает разговор, но, к неприятному удивлению Намджуна, следует за назойливой девушкой в гостиную. Только на пороге Чимин позволяет себе обернуться, и глаза у него кажутся Намджуну виноватыми, что ли. Чимин исчезает среди людей, а через несколько секунд за ним пропадает и Тони. Пока Намджун пытается сообразить – идти следом или же ждать здесь, оживает вибрацией телефон. Раз, второй и третий, пока Намджун выуживает его из кармана. Три сообщения, все – от Чимина. "Забери меня" "Я не выдержу больше" "Пожалуйста" От коротких слов еще сильнее тянет в груди железным крюком. Намджун набирает ответ, когда в углу снова выскакивает белый конвертик. "Я буду ждать тебя у машины" Намджун стирает все написанное и отправляет короткое "хорошо". Ему не везет – по дороге он встречает пару знакомых и быстренько сочиняет стандартную историю про неотложные дела на работе. Да, да, вот только менеджер позвонил, эти лентяи без меня никак, ну вы же понимаете, дела, дела. И Намджуну понимающе кивают в ответ, да, конечно, черта с два мы верим в твою отговорку, но раз надо, то надо, езжайте, конечно, удачи и доброго вечера. От улыбки сводит щеки. Когда Намджун выходит на стоянку, то Чимин уже ждет около его машины, как и обещал. Он стоит, обхватив руками плечи и запрокинув голову к чернеющему небу, которое равнодушным покрывалом расстилается над ночной тишиной. – Ты долго, – говорит Чимин, когда Намджун останавливается позади. – Не смог сразу удрать, – оправдывается Намджун и вопросы замирают на кончике языка. Их слишком много, и каждый кажется грубым и бестактным, чтобы предъявлять их такому Чимину – замерзшему и грустному. И когда Намджун переводит уже дыхание, Чимин поворачивается к нему и обнимает за талию – мягко, трогательно – и утыкается в плечо. Словно ребенок, ищущий защиты, вот только мальчику уже не восемь лет, и проблемы, что паразитами подъедают его сердце, далеко не детские. Намджун немного обалдело гладит его по плечам, хотя впервые за вечер все, наконец-то, становится правильным. Просто это впервые так – чтобы Чимин сам попросил, сам пришел, сам обнял. Сам вот так раскрывался, ничего при этом не делая – только вдох-выдох в надежное плечо, на которое, оказывается, всегда можно было опереться. – Спасибо, – шепчет Чимин, и столько в коротком слове благодарности и глупого страха, что Намджуну хочется надавать себе тумаков. И Чимину – заодно. – Пинка бы тебе, за то, что сомневался, что я приду, – ворчит Намджун, поглаживая парня по волосам. Чимин гудит что-то неопределенное и затихает. – Что случилось? – спрашивает Намджун уже мягче, но Чимин резко мотает головой и поспешно добавляет в страхе быть неправильно понятым: – Не хочу об этом сегодня. Не хочу проверять, насколько отвратительным может быть вечер. Нет, так нет – Намджун только угукает в ответ, боясь спугнуть момент. Серьезно, ради того, чтобы чувствовать эти маленькие ладошки у себя на спине, стоило мучиться все эти бесконечные месяцы недопониманий и недоговорок. Чимин трется щекой о ткань пиджака и довольно щурится, когда позволяет поцеловать себя в висок. Определенно стоило. – Куда тебя отвезти? – спрашивает Намджун, заводя машину. – Куда угодно. Лишь бы подальше, – произносит Чимин задумчиво, глядя в неопределенную даль сквозь лобовое. – Я не собираюсь возвращаться до ближайшего утра. Намджун удивленно приподнимает брови. – А как же прием? – Тони прикроет, – отвечает Чимин и добавляет, встретив недоверчивый взгляд: – Отец доверяет Тони больше, чем мне. А Тони доверяет тебе – вот уж с чего, не пойму. Намджун только хмыкает в ответ, выруливая со стоянки. Так или иначе, но неожиданная симпатия ему только на руку. А впереди у него с Чимином ночь – слишком драгоценная, чтобы тратить ее на выпивку или сон. Намджун перебирает в уме возможные варианты их времяпровождения, когда Чимин говорит тихо, но решительно: – Отвези меня к себе. Намджун бросает на него пытливый взгляд, но Чимин с чрезмерным усердием занят пуговицами на своем пиджаке – расстегивает одну за другой, не поднимая глаз, и забрасывает пиджак назад. Уже что-то вроде привычного. Переспрашивать Намджун не решается, поэтому молча поворачивает в сторону своего дома, с предвкушением вдавливая педаль газа в пол. % Намджун с наслаждением потягивает из кружки ароматный кофейный напиток и позволяет себе любоваться Чимином, слоняющимся по комнате. Кофе Чимин вызвался сварить сам и постоянно дергал Намджуна за рукав, спрашивая, а где банка, а турка, а почему у тебя чашки донышком вниз, вот наша домработница их вверх ставит, говорит, так удобнее... Чимин болтает без умолку, пока шмыгает по кухне, да и сейчас его рот не закрывается: он комментирует каждую увиденную вещицу, фотографию или безделушку. Намджун делает большой глоток, и тепло растекается по внутренностям, согревая до кончиков пальцев. Не ве-ри-тся. Чимин, такой простой и неожиданно домашний, у него, Намджуна, дома. Три расстегнутые пуговицы на стильной рубашке и снова испорченная собственной пятерней укладка. Все так просто. Чимин ходит по его спальне, пьет кофе, и чашку, кстати, себе выбрал намджунову любимую, ни на секунду не задумавшись. После вечной игры в прятки это кажется чем-то невозможным. Но Чимин здесь, и на дне кофейной радужки разливается умиротворение, вытесняя потихоньку воющую тоску. Почти, но не совсем. – Знаешь, я даже жалею, что не принимал твои приглашения раньше, – говорит Чимин, когда заканчивает обход квартиры и забирается на стол рядом с креслом, в котором устроился Намджун. – Начнем с того, что сегодня ты сам напросился, – отвечает Намджун, с мысленной улыбкой наблюдая, как Чимин болтает под столом ногами. Это даже смешно – еще днем он на него сердился за молчание и кошки-мышки, вечером переживал, а сейчас в груди словно налили щедрой порцией карамельной нежности. И этот калейдоскоп эмоций, ведь он явно за сегодня провернется еще не раз, но почему Намджун ждет этого с затаенной радостью? – Начнем с того, что заткнись, – весело парирует Чимин и с громким сербаньем допивает кофе. Он достает телефон и быстро набирает сообщение. – Тони, – поясняет Чимин. – Обещал написать ему. – Мне кажется, или Тони подрабатывает у тебя не телохранителем, а приемной мамочкой? – Намджун старается скрыть раздражение в очередном глотке, потому что ревновать к чернокожему телохранителю – это, черт возьми, просто смешно. И Чимин смеется, закидывая ногу на ногу. – Не кажется. Тони классный, но следит за мной, словно я испанская невеста. Знал бы ты, как мне влетало от него, когда ты меня из казино уволок, – Чимин спрыгивает со стола и отходит к окну. – Я иногда даже не знаю, что хуже – Тони или родители. Вместе взятые причем, – Чимин проводит пальцем по стеклу, и у Намджуна в памяти воскресает картина: Чимин в кабинке колеса обозрения, рассеянно чертящий на запотевшем стекле. Легкое чувство дежавю, вот только сейчас кажется несоизмеримо дальше от земли. Задолбало – вот что читает Намджун по безмолвным движениям чиминовых губ. Чимин прикрывает глаза, безвольно опускает руки и не говорит ничего, но все и так понятно. Достало, надоело хуже смертной тоски жить по расписанию, жить, не принадлежа себе, жить под неустанным присмотром заботливых глаз. Жить, потому что кто-то решил, что так – лучше... Чимин позволяет себя обнять, и даже накрывает намджуновы руки на животе своими. Намджуну уже не впервой кажется, что сегодня Земля в обратную сторону вертится или же вода стекает не вниз, а вверх. Слишком много невозможного. Слишком много Чимина – такого пронзительно-беззащитного, что страшно касаться его немного огрубевшими ладонями. (Но очень хочется). – Я хочу вырваться, – говорит Чимин, сжимая намджунову ладонь. – Хочу, но боюсь. Я знаю, хочется сказать Намджуну. В кои-то веки Намджун действительно уверен, что знает. Вот он, Чимин, в прямом смысле в его руках – и кажется, он знает его дольше, чем вечность. Лабиринты и стены выстраиваются в ровную линию, и все чиминовы страхи вылезают оборванными нитками наружу. Я знаю, как ты боишься, просто не думай об этом, и все будет хорошо, попробуй... – Забудь о них, – шепчет Намджун, запечатывая слова поцелуем за ушком. – Ты совсем не такой, как они. Чимин чуть прогибается в спине и выдыхает как-то мягко и очень по-девичьи, когда получает поцелуй у самой линии роста волос. По коже пробегаются мурашки от осознания, какими, оказывается, обжигающими могут быть чужие губы. Сравнения в дамских романах – несусветная фальшь; Чимин чувствует, как горит каждая клеточка кожи, прижатая ласковыми губами, как расплываются пятна ожогов – невидимые человеческому взгляду, но болят куда сильнее, чем обычные. Намджун мягко разворачивает Чимина лицом к себе и целует нежно, как девочку. Любимую девочку. Чимин выдыхает удивленно, но принимает эту нежность, выгибаясь, отвечая. Чиминовы ладони очень правильно ложатся на намджуновы плечи, и есть что-то невыразимо трогательное в этих пальчиках, скользящих по гладкой ткани дорогой рубашки. Чимин отвечает робко, без привычной ершистости, и это в миллион раз круче, чем раньше. Каждое движение, каждая чиминова реакция прописывается в подкорку и отдает саднящей грустью уже сейчас: как он выгибается вслед за горячими ладонями по спине, как взволнованно выдыхает, когда получает поцелуй в изгибе под подбородком, как дрожат его ресницы, когда Намджун расстегивает пуговицы на его рубашке. Он чувствует чиминовы сомнения под кожей, чувствует его страхи, колкую затаенную боль и непрекращающуюся ноющую усталость – Намджун хочет выжечь их, прогнать прочь хотя бы на эти короткие часы украденной ночи. И, наверное, еще можно вернуть все назад, и Намджун все еще ходит по краю, боясь сломать это хрупкое доверие неосторожным движением. Но Чимин переступает границу дозволенного сам – притягивает Намджуна за ворот рубашки и впервые целует сам, пока пальцы воюют с пуговичками намджуновой рубашки. Чимин – это что-то запредельное. Кажется невозможным – вот так гладить его по плечам, скатывая с плеч дизайнерскую одежду и целовать в это самое округлое плечо, получая в награду покрасневшие щеки и сжатые на руках пальцы. Это невозможно – но все-таки наяву: Чимин, вот он, здесь, и кожа его словно сияет в приглушенном свете настенных бра. Чимин расстегивает намджунову рубашку до конца и с явным удовольствием откидывает полы; он скользит ладонями по груди и животу до самого ремня штанов и – чертчертчерт, какие же горячие у него ладони. И сам Чимин горячий и до невозможного отзывчивый; его хочется ласкать еще много вечностей вперед. Поцелуи – вот чего точно не будет много этой ночью. И Намджун не отказывает себе ни в одном желании приласкать губами теплую кожу. Намджун готов поклясться, что слышит, как трескаются под чиминовыми ногами остатки его защитной скорлупы, пока он ведет Намджуна к кровати. "Забудь о них, – повторяет Намджун, утягивая Чимина к себе на колени, – забудь обо всем". Чимин смотрит на него своими невозможными глазами, смотрит прямо, доверчиво и кивает, прикрывая глаза. И он действительно забывает – отпускает себя полностью, осознавая, как, оказывается, здорово делать то, что всегда хотелось тебе самому. Поцелуи становятся все более жадными, а чиминовы стоны – громкими; он целуется словно голодный и сильно сжимает намджуновы волосы на затылке. Чимин льнет всем телом – без привычного панциря страшно и холодно, и Намджуну стоит некоторых трудов уговорить его отодвинуться хоть на секунду, чтобы стащить нахрен раздражающую сейчас одежду. Намджун думал, что он знает Чимина, что видит его насквозь – и как же, оказывается, он ошибается. Все просто – Чимин может быть разным: он пошло улыбается, когда ерзает задницей по твердому члену, и смущается, когда Намджун мягко раздвигает чиминовы ноги. А еще голос чиминов звучит непозволительно роскошно, когда тот стонет, сжимаясь от пальцев внутри. Намджун растягивает его терпеливо, но тщательно – меньше всего ему хочется сделать Чимину больно. Но Чимин нарывается сам – совсем скоро он сам начинает откровенно подаваться бедрами вперед, намекая на большее. – Хочу тебя, – шепчет Чимин Намджуну на ухо, цепляясь обеими руками за его шею, и в его голосе явно слышится капризная обида, когда Намджун продолжает мучить его пальцами, разводя их внутри. – Хочу сейчас, – требует Чимин, выгибается и снова шепчет, прерываясь только на короткие поцелуи-бабочки – слишком мало, чтобы утолить это зудящее желание, но чтобы раздразнить сильнее – достаточно. Наверное, это не совсем нормально – срастись с Чимином в одно целое, привязать к себе намертво, поменять ДНК в клетках и никогда больше не отпускать. Никому не показывать даже его такого – вспотевшего, чувственного и отчаянно-честного. А еще очень по-особенному храброго – Чимин сжимает губы, но ни одна черта на красивом лице не искажается, когда Намджун постепенно входит в раскаленную тесноту. Выдают Чимина только впившиеся в намджуновы плечи ногти – он цепляется так крепко, будто вокруг пропасть, в которую без ставших родными рук Чимин непременно упадет. Намджуну хочется быть с ним заботливым и ласковым, но Чимин тянется к нему и снова шепчет как в бреду: – Клянусь, я убью тебя, если остановишься. Ток иголочками бежит по переплетенным пальцам, и теперь возврата точно нет. % По стене плывут размытые желтые блики и пятна – отклики первых лучей восходящего солнца. Намджун лениво провожает эти пятна взглядом, пока водит кончиками пальцев по голому чиминовому плечу, вызывая легкую дрожь по коже. Чимин уютно устраивает голову у него на груди, и влажные после душа волосы щекочут намджунову шею. Чимин сначала отпирался, утверждая, что помыться можно и по одному, но его протесты быстро заглохли после дождя из поцелуев не то в шею, не то по плечам. Намджуну невыносимо нравилось обводить пеной оставленные на плечах темные пятна засосов, что так красиво смотрелись на смуглой коже. А потом Чимин стал прижиматься слишком близко, и они сделали это еще раз, у стены, и Чимин вжимался в мокрый кафель затылком, пока Намджун двигался в нем – сначала дразняще медленно, а потом все быстрее, и чиминовы пальцы соскальзывали с мокрых намджуновых плеч. Чимин не стеснялся показывать и просить то, что ему нравится – чувственно выгибался и сам вел намджуновы ладони по своему телу, и это было сродни волшебству. – Будет слишком слащаво сказать, что я умираю в твоих руках? – мурлычет Чимин, выводя ногтем витиеватые узоры на намджуновой груди. – Слишком, – кивает Намджун. – Еще слащавее, чем ответить тебе, что мы никогда не умрем. Прочувствованный кожей легкий вздох. Чимин бросает косой взгляд на стоящие на тумбочке часы, и в груди кольнуло тревогой – уже..? Но Чимин, на секунду напрягшись, расслабляется и переворачивается на живот, устраивает подбородок на сложенных руках у Намджуна на груди. Лицо спокойное, умиротворенное – значит, еще время есть. Так мало времени, чтобы попытаться удержать надолго. – Ты всем так говоришь, кого приводишь сюда? – спрашивает Чимин с полуулыбкой. – Много их было? Намджун морщится – вот ведь вредный пацан. Но врать смысла нет, желания – тоже. – Никому. И не так много, как ты думаешь. Чимин фыркает и показывает язык, сморщив смешно нос. Его так хочется сейчас погладить да зарыться в так и невысохшие волосы, и, впрочем, зачем себе отказывать? – Я не хочу, чтобы ты сейчас думал об этом, – говорит Намджун, пропуская между пальцами мягкие пряди, и Чимин довольно щурится, изгибается и снова устраивается у Намджуна на плече. Тени и пятна ползут по стене быстрее, и сквозь глухие стеклопакеты доносятся гудки машин и грохот открывающихся железных ворот. Намджун ловит чиминову ладонь и, поддавшись секундной нежности, целует сложенные пальцы. – У тебя родинка на мизинце, – бормочет он, не отрываясь от тонкой кожи запястья. Проследить губами эти тонкие вены-веточки до той самой родинки – и снова поцеловать, делясь одной на двоих сладкой истомой и обожанием. – Спасибо, капитан очевидность, – едва слышно отвечает Чимин, прислушиваясь больше к ощущениям, что жидким золотом разливаются внутри. Намджун не спорит и не возражает – у него другая задача: доказать Чимину, насколько важна каждая родинка на его теле, ведь каждая мелочь, деталь имеют куда больше веса, чем помещается в словах "важное значение". Доказать Чимину, какой он идеальный со всеми своим страхами и комплексами, идеальный для Намджуна – а ведь большего ни одному, ни второму не нужно, правда? Если бы можно было всегда так – нежиться в измятой постели с утра, пока за окнами просыпается город, просыпаются машины и люди, живые чуть больше, чем машины. – Не уходи, – просит Намджун. – Оставайся на сегодня. Если бы только у него был хотя бы этот день, Намджун бы ничего не упустил, сейчас он в это верит сильнее, чем в то, что солнце восходит на востоке. Не дать Чимину убежать снова в свою клетку, над которой захлопнется еще одна, золоченная, и разбить эту даже Намджуну не по силам. Чимина просто нельзя отпускать – такого живого и болезненно-беззащитного – затопчут же, разобьют от незнания вдребезги. Да и сам Чимин мастер загонять себя глубже, и Намджун с затаенной тревогой всматривается в его лицо – не жалеет ли? Но Чимин мягко выпутывается из кольца объятий, тянется за телефоном, и его чувственные губы, которые так здорово было целовать ночью, сжимаются в суровую складку. Теперь точно пора. Чимин утыкается Намджуну в плечо и позволяет обнять себя крепко, кажется, до хруста ребер, когда они стоят уже на пороге. Внешний вид безупречен – волосы уложены, рубашка застегнута до самого горла, идеальные стрелки на брюках спускаются до черных туфель, на которых – ни пылинки. Не единого намека, что еще пару часов назад этот парень прогибался и стонал от чувственных ласк, щедро открывая себя. Черный джип уже двадцать минут стоит под окнами, и Намджуну не хочется думать о взглядах, которые бросал чернокожий телохранитель сквозь занавешенные окна его квартиры. – Ты обещаешь вернуться? – спрашивает Намджун, зарываясь носом в пахнущие шампунем волосы. Его шампунем. И кожа чиминова пахнет ним, и в этом есть что-то щемяще родное. Чимин быстро кивает в ответ и выходит из квартиры, не оглядываясь. Намджун позволяет себе посмотреть на него еще из окна – Чимин выходит из подъезда и одергивает рубашку повыше, пока выслушивает, скорее всего, нотации от охранника. Тони говорит мало и скоро распахивает перед Чимином дверь джипа. Если он посмотрит на меня, то вернется. Все будет хорошо, загибает пальцы Намджун в наивном детском порыве. Но Дверь захлопывается, и Чимин исчезает за чернотой тонированных окон. А потом Чимин исчезает вообще. Снова звонки без ответов, снова равнодушные "нет" в домофоне, снова, снова, снова. Намджуну хочется выть от досады – неужели все снова сначала? Где он сделал не так? Ведь если ошибся, то эта промашка станет последней, потому что больше ни он, ни Чимин больше не выдержит. Намджун вспоминает ясные чиминовы глаза, вспоминает его горячие выдохи, обжигающие больнее огня – и набирает номер опять. Вереница гудков прерывается на восьмой вечер, когда Намджун решает: или да, или он непотребно напьется. Наверное, в кои-то веки можно. Почти убедившись в своем решении, Намджун не сразу соображает, что гудков больше нет, а на том конце провода даже не тишина, а нервные короткие вздохи. – Чимин, какого черта, – это явно не первое, что Намджун хотел ему сказать, но серьезно. – Какого черта ты опять сбегаешь от меня? – Чимин молчит, и Намджун слышит только шум дыхания – вдох-выдох, вдох-выдох, и так – до пяти. На кончиках пальцев искрами начинает тлеть злость. – Не хочешь говорить – значит, слушай. Или ты сейчас же приезжаешь сюда, и мне плевать, как ты выберешься, или оставайся в своем золотом заточении один, – срывается Намджун, пока вены трескаются и осыпаются кусочками. – Как еще мне доказать, что ты, черт возьми, мне нужен, трусливый упрямый ты дурак? Да кого там принесло, – Намджун от души чертыхается, когда слышит трель дверного звонка. Она странно отдается в ушах, но Намджуну некогда соображать – он думает, что пошлет к черту любого, кто додумался прийти к нему именно в этот момент. Намджун распахивает двери и едва не роняет зажатый между ухом и плечом телефон. – Сам дурак, – говорит Чимин и переступает порог.