Затмение

Потрескивающий костёр диковинно преображает сгустившуюся ночь. Словно страшась её и не решаясь явить это, он тревожно и судорожно пляшет. Длинные тени ползут по камням и скалам, а за пределами света темень становится ещё более плотной, непроницаемой. В ней громко, навязчиво перекликаются цикады. Трава под ногами звенит от нескончаемого пения. Иногда с гор долетает неясное, но тревожное эхо – то ли ветер завывает там, то ли рыщут и славят свою чёрную луну варги. Фили сидит с трубкой в зубах, устремив невидящий взгляд в темноту. Его глаза, привыкшие к мраку гор, пронизывают её не хуже эльфийских, но он не пытается распознать обыденные очертания дневного пейзажа за чернильной завесой. Не прислушивается к причудливым завываниям на холодных вершинах. Ничто его не интересует. Он не шевелится, лишь изредка взмахивает широкой, загрубевшей от меча ладонью, отгоняя комаров и другой летающий сброд. Один раз морщится от боли в плече: ночная прохлада и серая погода последних дней заставляют сильнее ныть недавние, не до конца залатанные раны. Всё дело в дурной погоде. Это она будит тоску, что камнем ложится на сердце, бередит, заставляет его кровоточить. Нет, не то. Фили неподвижен и невозмутим, будто изваяние, но спокойствие его обманчиво. Фили пытается понять, что с ним произошло. Никогда еще ему не приходилось решать столь сложной задачи. Он считал себя опытным воином и наиболее разумным среди своих сверстников. Он, недавно выстоявший в Битве Пяти Армий, сразивший три дюжины орков, ни на секунду не поддавшийся чарам золота, вправе был гордиться собой – и он гордился. Но и задолго до сражения тайно считал себя преемником Короля, новым Королём, который свершит, когда придёт время, немало добрых дел для своего народа. Будущий долг прежде времени наложил печать на его чело. Он и осанкой, и разговором стремился походить на Торина, пусть не хватало ему властности, что придёт с возрастом. Он умел сдерживать неправедный гнев и бороть в себе недостойную ревность, способен был унизить соперника одним лишь взглядом, а не колким словом. И Кили он любил искренне, преданно, пусть и чуть снисходительно – навсегда младшего из них двоих. Каких-то несколько недель – и вдруг всё оказалось ложью. Он был не тем, кем мнил себя. Он не знал себя, не знал и половины того, что скрывала его душа. Нечто враждебное и чужеродное, с чем Фили не мог бороться, гнездилось внутри него. Оно незаметно опутало его, заволокло пеленой рассудок, и сопротивляться внезапно стало поздно. Фили поступал здраво, как и прежде. Вёл себя, как обычно, и никто не замечал перемены, но он-то знал: перемена свершилась. Знал он также, что очиститься от скверны мыслей можно будет лишь огромным, непомерным усилием, прежде сломив себя добровольно, уничтожив без жалости. И всей его воли не хватало для этого усилия. Каждый час, каждый неосторожно брошенный взгляд, случайно пойманное слово оборачивались для него пыткой, безжалостно отбрасывали назад в попытках одолеть себя. Тайный недуг точил его, колол тысячами незаметных игл. Что бы ни делал Фили, какими словами ни убеждал себя, без сна лежа долгими ночами и глядя на звёзды, он снова и снова терпел поражение. Красота чистых звёзд не трогала его. Он прислушивался к своей тёмной половине и чувствовал, что она не покинула его. Он почти потерял надежду извести её. Он столкнулся с тем, что было выше его понимания. Фили сидит, попыхивая трубкой, безучастный к реальности. Как будто ему нисколько не интересны двое, сидящие поодаль у входа в грот. Он совсем забыл о них, и они, предоставленные сами себе, жмутся друг к другу, тихо смеются и целуются поминутно. Кили хочет усадить девушку на колени, она смущённо сопротивляется, но кончается тем, что он всё равно затаскивает её на себя и, подняв к ней лицо, смотрит счастливыми глазами. Она поддаётся, гладит его по волосам, потом обвивает руками шею. Улыбка медленно сходит с его губ, в глазах плещется тоскливое и жадное нетерпение. Несколько мгновений – и Кили гасит его, велит своему сердцу биться не так горячо. Он молча утыкается в Мэрион, закрыв глаза и переводя дыхание. Его рука скользит по её спине и целомудренно замирает. Они ещё ни разу не были вместе как мужчина и женщина. Но ошибка думать, что Фили не видит этого. Фили видит всё. От него не ускользает ни единый смешок, ни одно движение, ни одна ласка. Он не может не смотреть. Наблюдая за ними, ловя моменты чужого счастья, питает в себе ненасытное ревущее пламя, которое пожирает его самого. Влечение рвётся наружу, бурлит, переполняет их, оно насыщает воздух вокруг и почти сводит его с ума. Фили раздражает их нерешительность, нелепое и, по его мнению, совершенно противоестественное желание играть в невинность. Любая их возня, шутливая перебранка, любое мизерное движение друг к другу оборачиваются накалом страстей, торопливым шёпотом, хаотичным столкновением рук – и они каждый раз отступают. Фили почти презирает Кили за это. Фили не знает, чего он хочет сильнее, – чтобы они наконец-то уступили природе или чтобы расстались навсегда, немедленно. Чтобы их разлучили. Мужчина-гном должен как можно скорее завоевать женщину, не принадлежащую никому. Таков его долг, ибо женщин-гномов меньше, чем мужчин. Не нашедший себе жену гном остаётся без потомства, и его род гибнет. Всё дело в этом, говорит себе Фили. Его кровь, кровь истинного гнома, кровь всего его рода бунтует против сложившегося положения. Мэрион постоянно с ними, постоянно с Кили, но всё ещё не принадлежит никому. Женщина рядом с ним свободна, и Фили не в состоянии мириться с этим. Голос крови заглушает разум. Он уверяет себя, что его реакция нормальна. Он думает о Мэрион только потому, что она всё время рядом. Всё время… он думает о ней… всё время. Всё время. Когда Мэрион стала занимать его мысли? Он не помнит. Поначалу она почти всегда выводила его из себя. Была беспомощной, как кролик, и норовила подольститься к Торину, чтобы наладить отношения с отрядом, а на самом деле дружила только с хоббитом. Собственно, ничего в ней не было особенно неприятного, но Фили не любил её, уже предчувствуя недоброе. И оказался прав. Из-за неё его брат стал другим – рассеянным и чувствительным, как барышня, совсем потерял голову. Распалась их прежняя дружба, закончились задушевные разговоры на ночных дежурствах, они даже понимать друг друга стали хуже. Кили превратился в настоящего влюблённого болвана – точно такого, над какими в прежние времена сам же издевался. Но тогда Фили покорился неизбежному, заставил себя смотреть на чужеземку дружелюбно, считаться с ней. Она ведь действительно любила Кили. Её искренний отклик на чувство брата мало-помалу смягчил сердце Фили. Тогда он переломил свою неприязнь. И всё было хорошо до самой битвы. Но после сражения что-то надломилось в его душе. Подкошенный тяжёлым ранением, он стал необычайно остро воспринимать мелочи, прежде не задевавшие его. Он увидел разницу между собой и Кили. Он выжил, но был одинок. Как бы ни радовался Кили его выздоровлению, как бы ни охотно болтал с ним, потом он неизменно уходил к Мэрион. Он постоянно говорил о Мэрион. Он скучал, долгое время не видя её. Скучал, даже когда Фили был рядом с ним. Фили остался в стороне, и поправить это было невозможно. Впервые у брата появилось то, чего не было у него самого. А ведь в детстве они делились друг с другом всем. И обида снова затлела в нём. Недостойная мужчины, постыдная обида. Он скрывал её как мог, но стал нелюдимым. Перестал интересоваться делами Кили, сознательно отгораживал себя от них двоих. Усугубляло вину то, что Кили не замечал этого – не из-за любви, а по доброте душевной. Он и помыслить не мог, что брат может избегать его. Потом он понял что-то и стал говорить о Мэрион реже. Фили боялся спросить, что именно понял Кили, и это было ещё хуже. Это ещё сильнее отдалило их друг от друга. Но и это наваждение могло пройти, если бы Торин не отправил их втроём в Синие горы. Тогда, в отряде, Фили не оставался без дела и компании. Кили перестал проводить с ним всё время – что ж, были ещё Бофур и Ори, сказочник Балин и грубоватый балагур Двалин. Был, в конце концов, Торин, с которым Фили тоже мог подчас обмолвиться словом. Но здесь никто не мог отвлечь его, он остался один на один со своим недугом, изо дня в день обречённый смотреть на своего брата и его невесту. Он должен был говорить с ними, улыбаться им и играть, каждую минуту играть невозмутимого Старшего. Он смертельно устал носить свою маску. Ибо она давит на виски, и её тяжесть непомерна. Он готов поверить, что его рассудок мутится. Может, драконья болезнь всё же проникла в него, отравила? Он не коснулся ни единой монеты за всё время пребывания в пещерах. Но что, если драконий смрад, растворённое в воздухе гибельное дыхание его вошли в Фили и пали на благодатную почву, отыскали зерно оскорблённой гордости и ревности – и взрастили его? О, как ему хочется убежать от себя, от них, не оставаться возле этой парочки ни секунды. Он не знает, безумен ли он уже, излечится ли когда-нибудь, и не у кого спросить. Фили скашивает глаза на мгновение и видит, что они уходят в грот. Кили держит её за руку. Он всегда держит её за руку. От этой идиллической картины его мутит. Всё видится ему в мерзком свете, всё кажется противным. Он знает, что болен, и не знает, как это изменить. Стоит Кили доверчиво обратиться к нему или стоит Мэрион дружески улыбнуться ему, как оно просыпается снова. Их доброта мучит его сильнее всего. Проклятье, он не должен был соглашаться на этот поход. Утром Кили сидит у костра и громко зевает, трёт глаза кулаком. По обыкновению он весел и беззаботен, ничто не может вывести его из себя, будущее видится ему в самом радужном свете. Мэрион ушла набрать воды в реке, её нет минут десять, и пока он спокоен. Не бежит её искать. Фили исподтишка бросает взгляд на брата и представляет, как ночью они лежали рядом, как его рука обнимала её, как они укрывались одним плащом на двоих. Его бросает в жар от мгновенно нахлынувшей бессильной ярости. О, это ощущение беспомощности! Словно землю вышибает из-под ног. Ему хочется сказать что-то злое, уколоть брата, заставить его страдать. Он отчаянно борется с собой, кусает губы. Рука его шарит по земле и внезапно натыкается на острый сук. Фили незаметно подбирает его и с силой, грубо проводит по запястью. Боль немного отрезвляет. Вид крови странно успокаивает. Он сглатывает, глядя на расцарапанную руку. Словно с кровью по капле выходит морок, но сколько же крови нужно пролить, чтобы искоренить его совсем? Потом наступает временное облегчение. Его отпускает, и Фили тихо сидит, закрыв глаза. Напряжение бьётся под кожей, вздувается жилкой на виске, и только. Как может Кили этого не замечать? Раньше он чувствовал любое изменение настроения брата. Они говорили без слов, одними мимолётными взглядами, словно близнецы. Ничего этого теперь нет. И порой так тянет разрушить то немногое, что осталось, разорвать последние нити, швырнуть в лицо Кили презрительные слова, которые уже нельзя будет вернуть обратно. Если бы хоть кто-нибудь знал, как это невыносимо! Он разрывается на куски, он двоится, и одна его часть молит о снисхождении, потому что больше нет сил, а другая исходит ненавистью. Необъяснимой, иррациональной ненавистью. - Скорее бы вы поженились, – добродушно говорит Фили. Он испытывает странное наслаждение, топча себя своими же словами. Это наслаждение гонимого, лелеющего мысли о мести. Кили застенчиво улыбается, опуская ресницы. - Торин говорит, что сначала надо уладить все дела. Фили изображает понимающую ухмылку. Они давно уже изъясняются вот такими шаблонными, ничего не выражающими фразами. И видением перед ним встаёт прежний Кили – порывистый и искренний, ничего не скрывающий. Такой он теперь только с ней. - Ты уже смастерил ей украшение? – спрашивает Фили, и на миг пелена словно спадает с глаз, обнажая светлую реальность, не искажённую изменившимся сознанием. Свадебное украшение – святыня, и её невозможно замарать дурными помыслами. Но длится это лишь одно мгновение. Кили задумчиво качает головой – и пелена возвращается. Фили кажется: если бы только сейчас Кили посмотрел в глаза ему, если бы ответил приветливо и охотно, он бы стряхнул с себя морок, как грязные лохмотья. Но Кили нетерпеливо ёрзает и смотрит в сторону реки. Фили, тяжело упираясь локтями в разведённые колени, сгибается под тяжестью своей ярости. - Как вы справляетесь с этим? – спрашивает он, не узнавая свой голос, и Кили в замешательстве, не понимая, оборачивается к нему. – Как вы сдерживаете себя? На этот раз Кили понимает, но медлит с ответом. Фили чувствует саднящее раздражение: он только что обнажил свои потаённые мысли. Дал ключ к своему поведению, намекнул. Это неправильно. Это слабость. И вместе с тем – что особенно двусмысленного прозвучало в его вопросе? Двалин или Бофур могли иной раз ляпнуть и не такое. Разве в их устах это смотрелось бы менее дико, менее вызывающе? Всё потому, думает Фили, что Кили отвык рассказывать ему о своих чувствах. И это вызывает новую волну злости. Кили срывает травинку и растирает её в пальцах, не глядя на брата. - Мы хотим, чтобы у нас всё было как положено, – отвечает он тихо. – Мы хотим дождаться этого часа, а не торопить его. Тем слаще будет… Он заливается краской и не договаривает. После этого ему трудно усидеть на месте, Кили растерянно скользит взглядом по траве, потом вскакивает и, покружив, торопливо уходит в сторону реки. Фили смотрит ему вслед. Ему тоскливо оттого, что Кили уходит. Несколько лет назад он не ушёл бы, признавшись в сокровенном, – напротив, ждал бы совета и поддержки. В эту минуту Фили ненавидит только Мэрион. Синие горы ещё далеко. Они проходят в день немало, но Фили хочется идти вдвое быстрее, лишь бы скорее приблизить встречу с родственниками, с матерью, со старыми друзьями. Может быть, там он станет собой снова. Кто-нибудь выслушает его и поймёт. Синие горы нужны ему как глоток воздуха, ибо он задыхается. Он перестал изучать свою болезнь, он пассивно существует от приступа к приступу. Он страшно устаёт от вспышек злобы, устаёт его душа, но то липкое и цепкое, что оплело её, не поддаётся на уговоры, это нельзя разжалобить. Жалость к себе только питает его чёрную сторону. Но не жалеть себя Фили не может. Ему кажется, что он постарел на десятки лет. Каждую ночь он высчитывает, сколько осталось до дома. Драконьи пещеры – нет, его дом не там. И никогда не будет. И золото, на котором спало чудовище, – грязное золото. Как может Торин распоряжаться им? Как мог Торин жаждать его? Даже эльфы, благородный народ, хотели получить свою долю монет. Фили исполняется отвращения к ним всем. Неужели они не ощущали, что на каждой монете, на самоцветах и роскошных украшениях остались следы лап дракона, в них навечно впитался его запах? Зачем они отправились в Эребор, давно погребённый и осквернённый зверем? Торин, царство, поход, собственные честолюбивые мечты – всё кажется Фили кошмарным бредом. Торин вёл их на безумство, и они верили Торину. Их поход был чудовищной ошибкой. Впереди ничего нет. Его жизнь не имеет смысла. Его лицо мрачнеет день ото дня. Он замечает, что Кили и Мэрион больше не разговаривают в его присутствии, а если он обращается к ним – отвечают чуть напряженно, неестественно. Фили знает, что добивался этого сам, но от того ещё тяжелее. Он всё чаще замечает на себе внимательный взгляд Кили. Это одновременно раздражает и беспокоит его. Он понимает, что всё хуже контролирует себя. Кажется, он на пути к безумию, а безумие означает – конец всему. И в этом он тоже винит Мэрион. Он сам не знает, что ему нужно от неё. Но это должно как-то разрешиться однажды, прорваться наружу. Он и страшится этого, и желает быстрой развязки. Ему почти нечего терять. Лучше уж катастрофа, чем её вечное ожидание. На привалах он уходит далеко от стоянки, бродит сам по себе. В эти минуты он почти отдыхает. Не думает, не борется с собой. Бездумно воспринимает мир. Он сам себе кажется безобразным уродом, не заслуживающим ни солнца, ни свежего ветра. Но и об этом он не думает, оставаясь один. Когда он возвращается, Кили не спрашивает его, где он пропадал. Готовит обычно Мэрион. Ему молча оставляют еду. Потом необходимость в этом отпадает: он берётся сам добывать себе пищу и готовить отдельно, ибо кусок, изжаренный её руками, не лезет ему в горло. Эта вопиющая странность также не провоцирует вопросы. Он будто мало-помалу перестаёт быть для них. Фили ясно чувствует, что нагоняет на них тоску, почти страх. Эта мысль его не радует, но переломить себя становится всё труднее. Его будто засасывает трясина, и он не противится. Он лучше сгинет, чем позовёт на помощь. В один из солнечных дней за завтраком Мэрион и Кили говорят о том, что вода уже достаточно потеплела и можно купаться. Фили угрюмо слушает, сидя поодаль, ничем не выказывая своих чувств. Кили не решается предложить ей искупаться вместе, и они уговариваются, что он подождёт у костра, тем более что девушке надо кое-что постирать. С корзиной белья она уходит на реку. Кили тихо напевает себе под нос, однако в его тоне сквозит неуверенность. Он не осмеливается поднять глаза. Пауза становится непозволительно громкой. Кили – это всегда Кили, надежда в нём тлеет до последнего. Он может завести задушевный разговор в попытке хоть немного понять брата, рассеять его тьму. Только этого не хватало. Фили резко поднимается и скрывается в чаще леса, не желая оставаться с Кили один на один. Он идёт, не разбирая дороги, с треском ломая каблуками сухие ветки, раздвигая листья. Самое страшное, что его бегство никуда не приведёт. Он двигается, но на деле – застыл, давно застыл, словно насекомое в смоле. Никуда от себя не спрячешься. Он ведь знает, что дело не в них двоих, не в Торине, не во всей этой нелепой и жестокой истории, начавшейся много лет назад с разрушения Эребора. Дело только в нём. Он не видит свет. Свет померк для него, но почему, за что – неизвестно. Что за кара пала на его голову? Кто избрал его для этой ноши? Фили раздражённо отмахивается от снующих в воздухе мошек. Он чувствует близкий запах воды и, повернув направо, оказывается на пологом выступе. Его напряжённый взгляд устремляется вперёд. Мэрион уже закончила купаться. Её туника и платье лежат на берегу, а плащ накинут прямо на нагое тело, и она придерживает его, но не слишком – ведь никого вокруг нет, как она думает. Её мокрые волосы распущены и спадают ниже лопаток. Фили рассматривает их и вспоминает, как Кили в приливе нежности любит перебирать их и смешивать со своими. Мэрион, стоя на коленях, полощет в реке бельё, потом быстрыми, умелыми движениями выжимает его и складывает в корзину. Как во сне, Фили спускается с откоса и делает по мокрым камням шаг вперёд. Потом ещё один. Он надеется, что она не заметит его, но привычка жить в походе сказывается: в какой-то момент она улавливает присутствие чужого. Замирает на минуту, будто окаменев, а потом резко оборачивается. Фили останавливается в десятке шагов и смотрит на неё тяжелым, недобрым взглядом. Не отводит глаза. Это пугает её. Он, конечно, чует её страх. Он одновременно наслаждается им и испытывает отвращение к себе, к происходящему. Мэрион, не спуская с него глаз, начинает быстро складывать вещи в корзину, как попало набивает её доверху. Она не перестирала и половины. Насторожённая, напряжённая, она поднимается с колен и медленно отступает вправо, продолжая смотреть на Фили. Он остаётся неподвижен. Кровь стучит у него в ушах. Он всё яснее осознает собственное ничтожество, он почти читает её мысли и знает, хорошо знает, о чём она сейчас думает. Эта мысль внезапно пронзает его, словно ножом, и Фили невольно переступает с ноги на ногу. Мэрион отшатывается. Он видит мелькнувшую панику в её глазах. Но теперь она отошла достаточно далеко. Тогда он сам делает очередной шаг. Он идёт в её сторону слишком медленно, не имея целью догнать. Но зачем-то идёт, продолжает идти, наблюдая за ней. Он понимает, что Мэрион не может позволить себе убежать. Она пытается уйти так, как если бы ей просто захотелось уйти, не опасаясь дикой сцены, не опасаясь мрачного огня в глазах Фили. Но для чего эта игра ему? Снова ощущение раздвоенности раздирает его на части. Он загоняет себя в ловушку. Он с трудом верит, что его поступки реальны, что он сознательно вынуждает подозревать себя невесть в чем. - Мэрион? Вопросительный оклик раскатывается над их головами. Фили усмехается и поворачивает голову так хладнокровно, будто с самого начала ждал вмешательства и отводил ему какое-то место в своей забаве. Кили стоит на откосе и смотрит на них с тревогой, с подозрением. Ей ещё придётся объяснить, почему она так и не достирала. Мэрион с облегчением убыстряет шаг – теперь у неё есть этому приличное объяснение, – взбирается на откос и подходит к Кили. Берёт его за руку, что-то говорит – не слышно что. Но Кили продолжает смотреть на брата. Он что-то понял. Завеса будто приоткрылась на секунду, он что-то разглядел за ней. Фили, скрестив руки на груди, смотрит на Кили в ответ. Он добился, чего хотел. Теперь собственный брат его возненавидит. Может, теперь зараза покинет его? Или он пал ещё недостаточно низко? Кили обнимает Мэрион за плечи, и в его глазах мелькает вызов – или так мерещится Фили. Они поворачиваются и исчезают мгновенно и бесшумно, как тени. До позднего вечера Фили не возвращается к лагерю. Он смутно надеется даже, что Кили и Мэрион снялись с места, не дожидаясь его. Тогда он пойдет дальше один. Это было бы куда проще: будет не на ком вымещать свою злобу, некого обвинять, некого запугивать. Он сидит на берегу и смотрит, как постепенно наливается багрянцем небо. Огненные сполохи возвещают ночь и холодную погоду наутро. Минутами на него накатывает новое, давно забытое чувство: стыд при мысли о случившемся. Может, вся его история после битвы была фальшивой? Настоящий Фили – тот, что заботился о брате и был верен Торину, – должно быть, погиб на той войне, и его место занял оборотень с чёрной, как сажа, душой. Истинный Фили не смог бы поступать так цинично и бездумно, лелеять злобные мысли на протяжении стольких недель. И Кили увидел это. Он догадался. Фили обливается холодным потом, он дрожит и морщится. Он боится возвращаться. Ещё немного – и они с братом стали бы заклятыми врагами. Но и без того всё хуже некуда. Хуже некуда. Он приближается к лагерю в сумерках. Костёр забросан комьями земли, и они спят возле кострища, закутавшись в одно одеяло на двоих, тесно прижавшись друг к другу. Фили старается ступать тихо. Подойдя ближе, он останавливается и некоторое время смотрит на них, освещённых лишь светом звёзд. О, эти звёзды! Они льют своё безмятежное сияние, и душа Фили, покрытая заскорузлой коркой, вдруг начинает трепетать. Он всматривается в брата, переводит взгляд на Мэрион и вдруг понимает: всё изменилось. Начался новый отсчёт времени. Отныне Мэрион принадлежит его брату. Фили угадывает это по тысячам признаков: по тому, как её голова покоится на его груди. И по тому, как спокоен во сне Кили, каким строгим и взрослым вдруг стало его лицо. Об этом говорит и его собственное сердце. Корка даёт трещину, и Фили жадно ловит ртом холодный живительный воздух. Он почти слышит, как разбиваются оковы. Физически ощущает, как на грудь перестаёт давить чёрная ноша. Её больше нет. Он расправляет плечи, ещё не веря, и медленно обходит спящих, усаживается у входа в пещеру, как безмолвный страж их покоя. Прислоняется спиной к холодному камню и, помедлив, устало закрывает глаза. Из полубессознательного состояния его выводят приглушенные голоса. Он слышит, как Мэрион шепчет: - Ты думаешь, с ним всё в порядке? - Да, – тихо отвечает ей Кили. - Он никуда не денется. Он привык… И ни слова более. Кили увлекает её вниз, в недра их походной постели, согретые теплом двух тел. Они едины теперь. Двое слились в одно, и так будет впредь. Совсем не то, что они планировали, но в жизни всегда всё получается иначе. Фили думает об этом спокойно. Потом он думает о Торине – и не находит в душе следов былого отвращения. Он был болен долгое время, но излечился. Он встретился со своим худшим воплощением лицом к лицу, заглянул в его безумные глаза, и теперь он свободен. Он смог удержаться на краю. Всё кончено. Фили поднимает голову и смотрит на звёзды. Они кружатся и мигают, их россыпи складываются в буквы, или знаки, или причудливые рисунки, каких ему никогда на земле не увидеть. Должно быть, на свете нет ничего красивее звёзд. Эльфы понимают их, как не способны понять другие народы. Но и ему не знать покоя теперь, в звёздные ночи ничто не удержит его взаперти, ему станет душно в каменных стенах. Тоска по ним вечно будет манить его. И пусть даже он не взойдёт на подгорный трон – это того стоит. Когда-нибудь он покинет Эребор, чтобы в долгих странствиях искать свою звезду. Чем бы она ни была, он её узнает. И Фили улыбается в полусне. Завтра они войдут в Синие горы.