Его личное мнение

День этот был очень солнечным. Комната располагалась на первом этаже, так что яркие лучи могли озарить ее через окно, если бы оно не было закрыто – Тадзава все-таки позаботился о том, чтобы никто не подглядывал и не увидел лишнего. За это Киносаки был ему безумно благодарен, но все равно не мог перестать… чувствовать. В комнате не было никого, кроме них двоих, так что этот взгляд принадлежал, получается, Тадзаве. Он ведь редко смотрел на мир просто так, чаще всего прятался за объективом своего фотоаппарата, и его можно было понять. Киносаки до сих пор не очень понимал, почему согласился на эту затею – но ему было совсем не сложно, просто немного… немного… Смущало это, заставляло краснеть. – Хорошо. Теперь повернись на бок и поставь руку… Вот так, – показал немногословный фотограф. Ко вздрогнул; так он не сможет держать простынь и будет перед ним полностью нагим, но ведь Тадзава обещал, что ничего лишнего не попадет в камеру. Ему можно было верить. Можно же? Тадзава всегда был таким… Спокойным. Немногословным. Будто познал какую-то истину жизни, настолько… меланхоличным, что не заметить этого было нельзя, но вместе с тем и понять, о чем думает Тадзава, было невероятно сложно. Теперь же, когда на Киносаки не было очков, он с трудом мог разглядеть лицо фотографа – но это было не нужно, чтобы знать, что он смотрит. Тадзава говорил, что у него красивое тело. Сам Ко так не считал, конечно, но и дурным назвать себя не мог – но вот что-то подобное… было… невероятно интимным. Но, наверное, в старшей школе было правильным впервые попробовать нечто подобное. – Все. Я закончил, – легко поклонился Тадзава, вздыхая, и слабо улыбнулся. Попытался улыбнуться – получилось не очень, но Ко знал, что даже такая эмоция дается Тадзаве с трудом, и потому обрадовался. Радостно вскочил, заворачиваясь в бежеватую простынь, и только теперь покраснел, осознав, насколько же сильно он открылся своему фотографу. Прошагал по дощатому полу босыми ногами, губы кусая, и оказался около ноутбука Тадзавы быстрее него самого; тот же не спешил, и это немного Ко печалило. Он был энергичен, Тадзава же был черепахой, но, наверное, с фотоаппаратом и нужно так обращаться. Медленно, осторожно, но уверенно и безошибочно. На спинке стула висела одежда: Тадзава не обратил внимания, на этот самый стул садясь, и посмотрел на друга. – Хочешь посмотреть? – Д-да, – немного неуверенно пробормотал он, подталкивая ногой старую табуретку, и уселся на нее, посильнее укутываясь в простынь. Глупо, если подумать – Тадзава видел его уже всего, но почему-то именно сейчас Ко чувствовал странное смущение, не печальное, а такое… счастливое, такое, будто бабочка садится на какое-то место, куда ей лучше не садиться бы, но это же бабочка – и потому ты счастлив. – Я же говорил, что ты очень красивый, – тихо произнес Тадзава, подключая двойной шнур к камере с одного конца и к ноутбуку – с другого. – Есть много типов красоты, но это мое личное мнение. – Спасибо, – пробормотал в ответ Киносаки, смотря, как ловкие пальцы фотографа щелкают по кнопкам клавиатуры. Покачнулся на табуретке, потянулся к другу – и мягко его в щеку поцеловал, будто ставя точку, заканчивая работу, и улыбнулся. Он плохо видел без очков, но теперь сидел не так уж далеко, так что мог все разглядеть. – Смотри, – переключил несколько папок фотограф, открывая первый снимок, и чуть подвинулся на стуле. Киносаки придвинул свою табуретку ближе и чуть согнулся, чтобы лучше видеть – и по спине его будто пробежали мурашки. Они… Они ведь обговаривали, что больше никому это не покажут. Что копии будут только у Тадзавы и Ко, чтобы не дай бог чего не случилось – и не зря. Киносаки… Он даже не мог представить, что его могут сделать таким. Таким… Невероятно привлекательным, даже для самого себя желанным за несколько десятков фотографий! – Хорошо… – Хорошо получилось, – едва слышно повторил Масуя, прижимаясь плечом к плечу Киносаки, и осторожно прикоснулся к тачпаду, закрывая программу. – Как и обещал, я никому это не покажу. Тоже чуть вперед наклонился, и волосы в его хвосте пробежались по оголенному плечу Киносаки, щекоча. Тот улыбнулся еще шире – а Тадзава оглянулся, на автомате уже сворачивая оставшиеся окна. – Ты, наверное, плохо видишь, – изрек он, осторожно доставая из кармана своего пиджака очки друга. Специально туда положил, чтобы не потерялись случайно – и они все время у него были. Осторожно раскрыл дужки, убрал темные локоны Ко за ухо и аккуратно надел их на нос друга, в последний момент проводя большим пальцем по щеке. – Тебе… куда перекинуть? – поинтересовался он. – По почте перешли, – кивнул Киносаки, поправляя сползшую простыню. – Будь добр, дай, пожалуйста, мне одежду. Тадзава молча протянул ему брюки с пиджаком и рубашкой – да так и продолжил на Ко смотреть. Пристально. Молча. Странно немного. – От… отвернись, – покраснел тот, доставая из кармана брюк нижнее белье. Масуя послушно отвернулся. – И не подглядывай! Киносаки так нравились эти фотографии, на самом деле. Но еще больше ему нравился Тадзава, и признаваться себе в этом и в любви к его мастерству становилось с каждым днем все проще.