Медь

Это ничего, это пр’осто р’ана, каких было бессчётное множество, это пр’осто цар’апина, ничего, ты обязательно выживешь — в этот раз и во все последующие, как же я без тебя? Кристоф не контролирует собственные бессвязные утешения и смотрит во все глаза. На кровь, а кровь — липкая, яркая — проступает сквозь распоротую ткань рубашки, сквозь пальцы Грэйс, пытающейся здоровой рукой зажать рану, скрутив в узел остатки оборванного, окрасившегося в кровь рукава. Только что ей по локоть оторвало руку. Кристоф смотрит во все глаза — такого дерьма с ним ещё не случалось, но он бы предпочёл, чтобы это случилось с ним, но не с Грэйс. Гр’эйси, Гр’эйс — это чёртово имя, шершавое и рычащее, от него вечно першило в горле, но ни на одно прозвище она и не думала откликаться — конечно, гордость, тщеславие и ещё девяносто восемь раздражающих черт характера, которые он люто ненавидел — страстно, по-настоящему. Но её рукав — разорванный, весь в крови, сжимаемый ослабевшими пальцами — вызывает ещё больше ненависти, чёрной и разъедающей — ненависти к себе. Не успел помочь, а ведь это твоя работа, твоя гр’ёбанная р’абота — идти рядом с её плечом и не давать ей погибнуть в очередных катакомбах, в темноте, под землёй, на очередном рядовом задании. Кристоф бессильно сжимает руки в кулаки и смотрит во все глаза. Очередное задание когда-нибудь обязательно станет последним. Он это знает, она это знает. Кровь просачивается из зажатого рукава, чтобы впитаться в землю. Кристоф выдыхает почти умоляюще, судорожно касаясь её здоровой руки и не зная, как ей помочь: — Ты сильнее меня. Откровение — вряд ли бы он признал это раньше, когда-нибудь, в мирное время, когда можно было её ненавидеть — за высокомерие, педантичность, самодовольный взгляд. Но он чувствует липкую кровь на собственных пальцах, и всё это уже не имеет значения. Грэйс улыбается краем губ — как будто ей правда совсем не больно, и выдыхает — искренне: — Умирать одинаково страшно. И Кристоф чувствует — им не выбраться. Они под землёй, до поверхности около трёх тысяч ярдов, а над ними — бог знает, какая пустошь. Бог ни чер’та не знает. Грэйс прикрывает веки, её пальцы разжимаются, а Кристоф всё не решается дотронуться до её опустевшего рукава, боясь причинить только больше боли. — Я хочу увидеть небо, — слабо выдыхает она. Крот видит дрожащий огонёк в её уставших, едва ли живых глазах. Он снова выполнит её просьбу — как делает это всегда, как будет делать до её смерти. Он стискивает зубы — впереди ещё путь до неба. Её тело совсем нетяжёлое и податливое, его легко взять на руки, легко пронести хоть сотни тысяч ярдов — он никогда не держал её так, не касался её так близко. А теперь она прерывисто дышит ему в подбородок, и кровь стекает по её телу, он прижимает её к себе, и на одежде остаются следы — липкие, страшные. — Говори со мной, — просит она, единственной рукой крепче обхватывая за шею. Её дыхание чуть ниже подбородка — едва ощутимое, но пока Крот чувствует его, у него есть силы подниматься по узким земляным лестницам, больше похожим на норы. Ир’ония. Тебе, значит, смешно, чёр’тов сукин сын? Никогда ещё ненависть к богу не казалось Кристофу такой обоснованной, такой правильной. Умереть на самом простом задании, включающем лишь разведку, подорвавшись на присыпанной пылью доисторической мине, которая даже теоретически не должна была сработать — это страшно, несправедливо, этого не должно, чёр’т возьми, случиться. — Кристоф… Он молчит уже слишком долго, думая лишь о том, как бы сохранить её хрупкую жизнь, чтобы она не рассыпалась прямо в его руках — он боится признаться, что ему страшно. Коридоры и лестницы не кончаются — чёрные, земляные, сырые и отвратительные. Но её дыхание всё ещё едва уловимо греет шею, и он собирает остатки самообладания, чтобы выровнять голос и как можно спокойнее, непринуждённее рассказать ей о чём-нибудь незначительном, о том, что случится завтра — завтр’а случится, и этого будет достаточно, этого хватило бы с головой. Крот чувствует, как она пытается крепче прижаться к нему, как перебирает дрожащими, липкими от крови пальцами, хватаясь за его шею. Видит, как вздрагивает оборванный, насквозь пропитанный кровью рукав, на миг жмурится, как будто стоит покрепче закрыть глаза — и всё исчезнет, всё точно станет, как было прежде. — А помнишь, — Кристоф очень старается, чтобы голос не задрожал, — помнишь, в детстве… Он пытается вспомнить смешную или трогательную историю или сказать что-то важное, но тут же что-то укалывает в груди — скажешь что-нибудь сентиментальное, значит — попр’ощаешься. Он не готов прощаться. Он закусывает губу, сглатывает, преодолевая ступень за ступенью — земля проседает и осыпается под ногами — а запах крови и собственного пота становится невыносим и едок. Но осталось не так уж много. Он вспомнит какую-нибудь историю — лишь затем, чтобы Грэйс слушала его голос, чтобы он служил ориентиром в её пограничном разъятом мире. Её тело как будто становится ещё легче, ещё податливей — пока тают ступени, а язык Кристофа наконец связывает несколько искренних глупых слов — чтобы просто заполнить время, эту чёр’тову яму вр’емени. На поверхности, на выжженной земле, среди редких трав, Кристоф опускается на колени, щурится на закат. Резкий, медный. Он обнимает Грэйс и зовёт по имени — пока не охрипнет голос, пока в горле явственно не ощутятся слёзы. Пока он аккуратно не положит её тело перед собой и не увидит густую кровь, стекающую по подбородку с губ, и её недвижимые, распахнутые к небу глаза. Он быстро соображает и наклоняется, касаясь приоткрытых солёных губ, пытаясь поделиться с ней воздухом, но её лёгкие уже в нём не нуждаются, её тело — такое же тёплое, лёгкое и податливое. Такое, каким он хотел бы его познать. Кристоф судорожно пытается отдать ей своё дыхание, стискивает кулаки и рычит от ужаса. Снова зовёт по имени, соображает и резким движением разрывает её пропитавшуюся кровью и прилипшую к телу рубашку, чтобы сделать непрямой массаж сердца. Взгляд цепляется за белое, ставшее местами красноватым, кружево белья, за маленький золотой крестик на шее. Кристофа накрывает ярость. Неизъяснимая, чистая — он рычит и касается испачканными в земле руками её белого кружева, влажной коже на груди, касается крестика — и резким движением срывает его с отчаянным всхлипом. Он тщетно пытается достучаться до её сердца, кричит, хрипит и выкашливает её имя — и всё уже понимает. Стоило попр’ощаться. Он кривит губы в бессильной усмешке и до боли сжимает в руке сорванный крестик. Значит, этого ты хотел? Где ты тепер’ь, ср’аный сукин сын? Его вновь накрывает ненависть, он начинает смеяться, давясь слезами — громко и с неизъяснимым удовлетворением. Он наклоняется к Грэйс и целует в залитые кровью губы, опираясь руками о влажную землю и комкая её в ладонях. Он целует её, касается одной рукой её талии, выше — останавливается на груди, поглаживает и, помедлив, с отчаянием разрывает чёр’товы кр’ужева. Он задыхается, глядя на неё — полуобнажённую, прекрасную, сломанную, тормозит взгляд на развороченной плоти — он видел много крови, она даже казалось ему прекрасной, необходимой, он представлял не раз, как он умирает сам — и это было естественным, к этому не надо было готовиться. Крот был готов умереть в любую секунду. Грэйс — должна была жить. Он представлял её в строгом пальто, со шпагой отца за поясом, где-нибудь на Монмартре. Её тело — тёплое, мягкое, распахнутые глаза неотрывно прикованы к небу. Кристоф проводит пальцами по её коже, опускается к пуговицам на поясе её брюк, сосредоточенно расстёгивает. Его дыхание усмирилось, слёзы неприятно высохли на щеках, ветер дует в лицо, ощущаясь чем-то шершавым, как её чёр’тово имя. Расправившись с пуговицами, его пальцы скользят под чистое белое кружево, и дыхание перехватывает — тёплый, мягкий венерин холм, глубже — пальцы дрожат, лаская, а голова горит, заходящее медное солнце поблёскивает на золотом крестике, лежащем рядом, в напитавшейся кровью земле. Кристоф чувствует набухающее внутри противоестественное, омерзительное возбуждение, когда так касается её, как не касался никогда в жизни, и неотрывно глядя на разорванный рукав, на уже подсохшую кровь, на зияющую пустоту вместо оторванной кисти с предплечьем, возвращает взгляд к её лицу, неподвижным глазам, растёртой по подбородку крови. Гр’эйси, Гр’эйси, Гр’эйс. Его руки дрожат, когда расправляются с молнией на брюках, в которых стало тесно, омерзительно, горячо. Воздух тяжелеет — вокруг тысячи ярдов омерзительной пустоты. Омерзительно, омер’зительно — вертится на пересохшем языке и срывается усталым проклятием. Но это всего лишь тело. Кристоф аккуратно освобождает её ноги от ткани брюк, гладит колени и бёдра перепачканными в земле руками. Сознание мутнеет, происходящее кажется просто сном. Он склоняется над ней, заглядывая в открытые замершие глаза, и становится жутко — по-настоящему жутко, но он делает над собой усилие, сглатывает и прижимается, входя в её тело и больше не глядя в её лицо. Это ты. Это ты. Это ты. Он слышит гортанный рык собственного голоса, дыхание становится частым, невыносимым, как будто переливается через край — но его никуда не влить. Кристоф начинает двигаться быстрее, ожесточённее, не встречая ни согласия, ни сопротивления, и старается удержать взгляд на ореоле соска, открывшегося из-под разорванного кружева, не поднимая взгляд выше и не скашивая в сторону расцветшего кровавого дерева вместо её руки. Через несколько быстрых движений он чувствует взрыв внутри себя, будто он умирает — так, как он представлял, как ему хотелось, как он всегда боялся. Он чувствует, что всё кончено. Солнце меркнет последним отблеском на золотом крестике, лежащем на окроплённой разрытой почве.