Желание герцога Алвы

- Ричард, подойдите ближе. Оруженосец сделал шаг… другой. И остановился напротив Рокэ. В кабинете жарко натоплено. Плотно задернуты шторы, догорают две свечи. Глаза у Ворона – шальные, блестят неестественно. Дик знает – монсеньор снова принимал сакотту. Это случается – когда реже, когда чаще. Морисское зелье, что доставляют из Багряных Земель, помогает расслабиться, доставляя наслаждение, действуя подобно тому, как на самого Ричарда действует крепкое кэналлийское вино. А вот Алва не пьянеет, сколько бы он не пил. Только забывается тяжелым хмельным сном. Другое дело – дурманящее зелье. Оно вызывает грезы, хотя наутро отзывается дурнотой и болью в мышцах. Самому Ричарду Рокэ запрещает даже пробовать «порошок забвения». Да мальчишка и сам не хочет. Уже видел, как по утрам молчаливый Хуан поддерживает соберано за плечи, помогая избавиться от тошноты, и после долго массирует спину и плечи Ворона, убирая мышечную боль. И поит неведомыми отварами и морисскими зельями. День монсеньор отлеживается, а после снова становится самим собой – язвительным и насмешливым. Гоняет по площадке для фехтования оруженосца, тонко издевается над Людьми Чести и говорит Её Величеству комплименты, целуя бледную вялую руку. Но раз-другой в месяц Рокэ срывается – и снова тянется за заветным порошком. - Ближе, ближе… Не бойтесь, я не питаюсь оруженосцами. Ричард делает еще шаг – теперь он может увидеть свой силуэт в черных расширившихся зрачках Ворона. Синюю радужку почти не видно. - Ричард… я хочу попросить тебя. Ты сможешь выполнить просьбу монсеньора? - Д-да, эр Рокэ. В другое время он получил бы язвительную отповедь по поводу «эра», но сейчас Ворон словно не замечает этого. - Громче. - Да, монсеньор! - Вот, уже лучше, - удовлетворенно кивает Алва. - Что я должен делать? - О, ничего особенного, - улыбка эра напоминает оскал Изначальной Твари. С такой же улыбкой он выигрывал перстень у Килеана. - Я хочу видеть твое лицо, когда ты занимаешься любовью. Хочу видеть твое тело со стороны. - Я… не совсем понимаю вас, монсеньор. - Тут и понимать нечего, - Рокэ начинает раздражаться, - я хочу, чтобы ты занялся любовью с кем-то третьим. А я останусь наблюдателем этого прекрасного зрелища. - Да как вы смеете? - Юноша, я уже говорил, что смею всё. Оруженосец сжимает кулаки. Алва пьяно хохочет, роняет голову на грудь. Но поднимает через несколько секунд. - Неужели ты откажешь мне в такой малости? Я уверяю тебя, в жизни стоит попробовать что-нибудь новое. Ты ведь так же боялся моих ласк. А потом – привык и даже, согласись, стал получать удовольствие. Свечи почему-то начинают мигать – снять нагар некому. Алва крепко держит руки Ричарда за запястья – не вырваться. Ладони монсеньора горячие, сухие. А слова его тоже обжигают. - Ричард… ради меня. Я уверяю, это не будет кто-то из кэналлийцев. И вообще, не из слуг. - Хорошо… монсеньор. Дик в этот момент ненавидит себя, но когда Ворон говорит с ним таким тоном, отказаться он просто не может. К тому же он надеется, что наутро Алва забудет то, что обещал под действием сакотты. В прошлом месяце к Рокэ приехали братья Савиньяки, Эмиль и Лионель. Тогда, после Фабианова дня оба были в столице. Дик только начал вставать с кровати, и, заплутавши в коридорах, неожиданно вышел к спальне монсеньора. Дверь была не заперта. И через нее он видел три тела, сплетающиеся в любовном экстазе. Черные и светлые волосы в свете свечей, три тела, словно соперничающие белизной кожи. Человеку Чести было невозможно смотреть на подобный разврат, но Ричард стоял, боясь, что его шаги услышат. К тому же, куда идти, он не знал. И поэтому смотрел, словно одержимый на то, как ласкали друг друга и его эра светловолосые близнецы. Неожиданно появившийся Хуан увел Ричарда и проводил его до спальни. Наутро все казалось сном, порождением горячки, тем более, лихорадка еще не прошла. А сейчас вдруг вспомнилось все с новой силой. И как Эмиль (или Лионель) ласкал восставший клинок Алвы, и как его брат-близнец покусывал торчащие соски, облизывая при этом губы. Ричард невольно тоже облизнул свои губы. Затем, словно испугавшись, торопливо сделал шаг назад. - Так значит, завтра. У Алвы голос похож на смазанное медом лезвие кинжала. Тонкое – и смертельно опасное. Вечером за оруженосцем явился Хуан. - Соберано требуют к себе, дор Рикардо. В кабинете Ворон был не один. Сидящий ко входу спиной темноволосый юноша обернулся и улыбнулся Дику, как старому знакомому. Это, и правда, был хорошо знакомый по Лаик - Эстебан Колиньяр. - Добрый вечер, герцог Окделл. Присаживайтесь, присоединяйтесь к нашей компании. «Кровь», «Слёзы»? Дик едва смог кивнуть. Значит, Ворон не забыл вчерашний разговор. И юный «навозник» - тот самый, с которым придется… Нет, этого не может быть! - Герцог Окделл, не бойтесь. Уверяю, вы получите удовольствие. Кто это сказал? Опять Колиньяр? Или же – сам Ворон? Бокал «Слез» очутился в руке Дика. Он выпил, даже не почувствовал вкуса. После второго бокала – на этот раз «Крови» в голове зашумело. - Знаешь, Ричард, а ты мне нравился еще тогда… в загоне. - И из-за этого ты доводил меня каждый день? - Ты так краснел от злости… тебе идет румянец, но северяне всегда отличались белой кожей. Пальцы – смуглые, с зелено-черным перстнем на безымянном, гладят по щеке. Почему-то эта почти невинная ласка не вызывает отвращения. - Юноши, думаю, надо поискать место более подходящее для нашей… хм, мистерии, чем этот кабинет. Тут рядом есть гостевая спальня, полагаю, Хуан уже все приготовил. Нет, в вино явно что-то добавили. Или Ворон, или этот «навозник». Голова закружилась, и Ричард упал бы, не поддержи его в последний момент Эстебан. Он смеется – не обидно, по-доброму, смех рассыпается миллионами колокольчиков. - Надо же, вы совсем не умеете пить, герцог. Шелковые простыни дарят прохладу разгоряченной спине. Откуда-то из темноты слышится голос Рокэ. - Не молчите, юноши, я хочу слышать вас обоих. Ласки маркиза Сабве совсем не похожи на прикосновения Ворона. Это так же отличается, как вино, к которому монсеньор приучает оруженосца каждый вечер. Если ласка Алвы похожа на «Черную Кровь», то у Колиньяра она напоминает «Дурную» или «Змеиную». Утонченные прикосновения, почти невинные поцелуи, тихий, на грани слышимости, шепот. И – легкая горчинка, как в отравленном вине. Алва когда-то рассказывал, что яд всегда будет чувствоваться, и человек, хорошо знающий букет, его распознает без труда. Ласки Эстебана горчат, словно вино с ядом. Но от них невозможно оторваться. Губы прикасаются к соскам, посасывают торчащие бугорки, одна ладонь обхватывает восставший член, пальцы другой обводят колечко сжавшихся мышц. На столе у кровати достаточно свечей, в то время, как Алва находится в полной темноте. Его даже не слышно, и есть полная иллюзия, что они с бывшим однокорытником сейчас вдвоем. Дик не может сдержать стона, Эстебан тоже нетерпеливо постанывает, расслабляя вход, разглаживая и разминая. Затем вставляет один палец… Рокэ делает все совсем не так. Но тело откликается и на ласку маркиза, тем более, он тоже опытный любовник. Горячий шепот долетает как сквозь бред: - Кричи, Дикон. Порадуй меня и монсеньора. Дик закусывает губу, но в следующий миг Эстебан нажимает какую-то точку там, внутри – и мир расплывается, разлетается на осколки. Громкий стон слетает с губ помимо воли. «Так нельзя, это противоестественно, стыдно…» Мысль тонет в водовороте чувств. Эстебан входит, и Дик не чувствует боли. Может, потому что естество ровесника все-таки уступает органу взрослого мужчины, а может, это действие афродизиака. Рука продолжает ласкать член, поглаживает подобравшуюся мошонку, и наконец, от очередного прикосновения к крохотной щелочке на головке и размазывания смазки, Дик вздрагивает всем телом. Он изливается со стоном, долго выплескивая семя, и чувствует, как в нем тоже разливается что-то горячее. Обессиленный, Эстебан выходит из него, и по бедрам течет нечто липкое. Сердце колотится, словно вот-вот выскочит из груди. Откуда-то из темноты раздается знакомый баритон. - Браво, юноши. Вы сумели порадовать меня. Ричард, надеюсь, вы не в обиде за этот… хм…маленький спектакль, что мне удалось посмотреть. Маркиз, считайте, патент уже у вас в кармане. - Благодарю вас, герцог Алва, - светским тоном произносит тот. И прежде, чем уснуть, Дик чувствует, что его несут куда-то, и кто-то бережно вытирает потеки семени на его теле. Он уже умеет распознать прикосновения монсеньора. Через несколько дней на приеме во дворце Дик видит цивильного коменданта – без оруженосца. Это немного удивляет – сегодня все сеньоры пришли с теми, кого выбрали в Фабианов день. Ричард уже поздоровался с Валентином, кивнул Бласко и Эдварду, заметил в толпе придворных Северина Заля и рыжего наследника Манриков. Улучив момент, когда он и с монсеньором остаются одни в каком-то пустынном коридоре, Ричард задает интересующий его вопрос: Бархатный смех Ворона гладит слух. Так же, как гладит кожу прикосновение пальцев с мозолями от гитарных струн. - Юноша, я отправил наследника Колиньяров в Торку. Подальше от столичных соблазнов. И, прижав к себе Дика, шепчет иссупленно ему на ухо. - Ты – только мой, Дикон. Знаешь, как я ревновал, когда видел вас обоих. Мне стоило большого труда не убить его прямо там, в спальне. Голос срывается, дыхание обжигает кожу возле уха. Ричард хочет сказать, что идея была целиком и полностью его, Ворона, но губы, прильнувшие к его рту, заставляют замолчать. Кажется, сегодня они больше не вернутся в бальный зал, дав придворным пищу для сплетен и пересудов. Но кого это волнует?