Periphery.

Над столом горит свет. Сгорбившись и опустив голову, Сехун сидит уже не первый час. Руки сложены в замок и выставлены вперёд, а спина уже порядком затекла. Где-то за окном пускают фейерверки, слышны громкий смех и радостные крики людей, среди них можно даже различить признания в любви. Раньше бы Сехун тепло улыбнулся и теснее прижался к Чонину, но сегодня ему грустно. Невыносимо грустно. До такой степени, что эмоции отключаются разом и остаётся лишь звенящая тишина в пустоте твоих чувств. И если положить руку в районе сердца, то нащупаешь только огромную, зияющую дыру: из неё сквозит и тянет холодом. А на лице безразличие. Люди скажут: "Какой же он чёрствый!", а Сехун ничего не ответит, потому что легче промолчать, чем объяснить всё то, что не умещается в голове. Одиночество и несправедливость. Как часто, даже слишком, они действуют вместе и убивают. У Чонина на главной новое фото с Луханом, а у Сехуна чашка кофе в половине первого. Теперь точно не уснуть. Он ещё долго рассматривает счастливые улыбки на фото, а потом открывает заднюю панель и достаёт батарею, а следом сим-карту. В гостинной звонит телефон: гудки, счастливые голоса и поздравления на автоответчик. А Сехун захлёбывается. В чём — неясно, возможно, в одиночестве, а может, и нет. Может быть, он тонет в тоске. Непонятно. Но то, что тонет, — однозначно. *** — Держи меня крепче. — Они стоят на балконе двадцатого этажа: Сехун облокачивается на перила, а Чонин позади держит, обхватив за талию обеими руками. На всякий случай. — Держу. — Чонин проводит кончиком носа по шее и оставляет невесомый поцелуй у самого основания. — Ты только не отпускай меня, ладно? — Сехун слегка поворачивает голову к Чонину, на что тот лишь целует его в щёку. —Никогда. Слышишь? Я никогда тебя не отпущу. — Тихо, интимно и так по-настоящему, что хочется верить каждому его слову. — Слышу. Верю. — Сехун отвечает так же тихо с полуулыбкой на губах, а после откидывает голову Чонину на плечо. Он кладёт ладони поверх Чониновских, на живот, нежно поглаживая кожу. Это действительно самый счастливый момент всей его жизни. *** — Чонин, спаси. Но Киму сейчас не до него, скорее всего, они с Луханом сейчас весело хохочут и смотрят какие-нибудь комедии, а ещё целуются, непозволительно много целуются. Не то что всякие неудачники вроде Сехуна. И впервые за 3 месяца Сехун позволяет себе расплакаться. Белая хлопковая скатерть быстро намокает. Тело пробивает мелкой дрожью, и катастрофически не хватает кислорода. И в этот самый момент Сехун понимает, насколько его мир рухнул, а внутри душа осыпается звёздной пылью. Его вселенная заполнена от и до этим ким-мудаком-чонином, а сделать он ничего не может. Или не хочет. Второе звучит правдоподобнее. Да и зачем что-то менять? Когда ощущаешь, что ты не пуст, знаете, это делает хоть немножко, но счастливым. И если дать Сехуну шанс на возможность не встречать Чонина, просто пройти мимо, он им не воспользуется. Ну невозможно это — взять и не заметить этих чёрных глаз омутов, смоляных волос, пухлых вишнёвых губ и кожи цвета цикория с молоком. Нельзя. Можно записать это в конституции Республики Корея: "Пройти мимо Ким Чонина и не заметить его — расстрел". Сехун заметил и даже полюбил, но грудная клетка — решето, странно, не правда ли? Что ни делай, а исход один. Бэкхён сказал бы: "Глупости всё это, забудь уже про него", а Сехун кивнул бы в ответ и натянул на себя маску, ту, что посчастливее. Ну кому это надо, рыться в чужих проблемах? Бэкхёну? Нет, он не из тех людей, что будут вникать, разбираться и утопать вместе с тобой, скорее он даст звонкую затрещину и скажет выкинуть этот бред из головы. Это, конечно же, не значит, что он плохой друг, просто он мыслит совсем по-другому, и Сехуну не в чём его винить. Боль. Странное чувство, если честно. Ты можешь быть абсолютно здоров, но в то же время умирать. Сехун чувствует, как плавится под лавиной тоски грудная клетка. Её хочется вовсе разодрать или воткнуть кол, да так, чтобы сердце перестало биться. Хотя... Сехуну иногда кажется, что оно уже. Вы знаете как дышится, когда тебя предали, растоптали, смешали с грязью? Когда сказали: "Хочу видеть твою обнажённую душу", — ты ответил: "Вот она, прямо перед тобой. Делай всё, что захочешь". А после тебе причиняют такую боль, что в глазах застывает немой ужас непонимания. Да никак не дышится, на самом-то деле. Просто не получается. Да и как тут дышать, если лёгкие давно уже наполнились солёной горькой и вязкой водой невыплаканных слёз. Сехун упал на самое дно. Захлебнулся. Распался на атомы и пустил себя по ветру. Хотя кого он обманывает. Ветер — свобода, Сехун же глубоко под толщей воды и до свободы ему уже не дотянуться. Поэтому он теперь лишь часть этого огромного океана, под названием "Одиночество". Он до невозможности пуст и в то же время забит под завязку. Вот она — высшая степень амбивалентности Сехуна. Он усмешку на губах своих давит. Просто вспомнилось, как Чонин обещал, что не даст разбиться, а в итоге разбил сам. Какая жалкая ирония, жалкая и никому не нужная. Сехун никогда не любил, если Чонин начинал что-либо обещать, потому что тот всегда потом делал с точностью до наоборот. Вот и в этот раз обещание не сдержал. *** — Я хочу на море, — Сехун сидит на диване и перебирает влажные после душа волосы Чонина, что на коленях у него лежит, — неважно на какое, главное, чтобы море. — Почему именно море? Я в том смысле, что можно было бы выбраться в горы или посетить башню Намсан. — Чонин лежит не открывая глаз и нежится под ласками тёплой родной руки. — Нет, море — это другое. Знаешь, когда нет людей и тихо совсем, когда наедине со своими мыслями остаешься. Я люблю такие моменты, да и к тому же я давно не был на море. Море — мой друг, а друзей нужно навещать хотя бы иногда. Если не навещать, то они начинают нас забывать, и потом им становится сложно нас понять. Я не хочу, чтобы море перестало меня понимать. Чонин улыбается, приоткрывает один глаз и на Сехуна смотрит. — Значит, этим летом поедем на море. Сехун удивлённо на Чонина взгляд устремляет, а потом обнимать принимается. — Правда поедем? Честно-честно? — Сехун радуется, как ребёнок, и глаза горят так, словно он съел целое ведёрко мороженого. —Конечно. Я обещаю. — Чонин смеётся, глядя на такого Сехуна. Он его маленькое счастье, а для счастья ничего не жалко. *** Люди кончаются. Кончаются, как сахар на полке или сигареты в пачке. Кончаются, как страницы прочитанной книги, написанной ими, но чаще другими. Люди кончаются, и сделать с этим ничего нельзя. Они не вечны, как и всё в этом мире. Сехун кончился на кончике пожухлого, жёлтовато-серого листа осени, кончился на обрыве пасмурного неба, кончился на острие утерянных обещаний, кончился на периферии мучительных воспоминаний. Он кончился. Иногда даже кажется, что и боли он не чувствует. Просто боль становится какой-то привычной, частью тебя уже, и спустя какое-то время тебе начинает казаться, будто её вовсе нет. Но, как и всегда, впоследствии мы все, рано или поздно, понимаем, что это далеко от истины, очень далеко. А Сехун всё ещё верит в моногамию... да и есть в нём эта болезненная черта: любить и оставаться верным тому, кому это, чёрт возьми, совсем не нужно. Вот причина. Вот почему кончился. Каждый отрывал по кусочку души, марал всё нутро испачканными руками, после уходил, а Сехун убивался, гнил потихоньку. Но то лишь кусочками брали, Чонин же взял всё, без какой-либо надежды на возврат, конечно. И если бы пришлось выбирать как умирать, то Сехун бы застрелился. Мысли выбить хочется. Те самые, что каждую ночь по углам таятся и на ушко нашёптывают, те самые, что каждое утро за чашкой кофе, те самые, что между делом на работе, те самые, что в каждой сигарете, те самые, что вечером перед телевизором, те самые, что постоянно. Я боюсь тебя потерять. Ты нужен мне. Просто с тобой так легко. Я с ума по тебе схожу. Твоя робость. Мне нравится. Ты мой. Я всегда рядом. Между нами тонкая связь. Ты всегда знаешь, когда я вру, и наоборот. Мы всегда будем вместе. Ты — моя вселенная. Я люблю тебя. Сехунни. Сехун. Се. Сехуну Чонина убить хочется. Просто хотя бы за то, что снится в эти незначительные короткие моменты, когда удаётся сомкнуть веки и не думать о чём попало. А ещё до ужаса хочется, чтобы рядом был. Обнимал до переломов костей или до удушья, но больше никогда не отпускал. На циферблате уже 3:16, за окном льёт дождь, на столе кофе остывший, в голове рой мыслей, а внутри всё так же тоскливо. Звонок. Как током по венам. Прошибает до самых костей. Сехун встаёт со стула и к двери направляется. Открывает, как всегда не глядя, и кажется на секунде двенадцатой молчания умирает, не моргает даже, всё смотрит на Чонина. Тот промок до нитки, взглядом тёплым кожу ласкает и уголками губ, что вверх приподняты, все внутренности из тела выедает. — Здравствуй, — голосом охрипшим, тихо совсем, едва слышно. Сехун второй раз за эти 3 месяца позволяет себе расплакаться. Он молча глотает слёзы, что по горлу кислотой разливаются, но даже так, через мутную пелену, смотрит. А то вдруг кажется, вдруг видение всего лишь. Он всё должен запомнить, пока видит. Чонин с места срывается и обнимает крепко-крепко так, как Сехун хотел. — Прости. Прости меня, малыш. Не плачь только, маленький мой. — По спинке ладонью, нежно-нежно, успокаивающе, а самому так же разрыдаться хочется, но держится. — Прости, я такой идиот, ненормальный просто. Сехун ладонями по груди бьёт и рыдает в голос. — Я тебя ненавижу. Ненавижу, слышишь? — А после обнимает, прижимаясь всем телом, и, вперемешку со всхлипами, вдыхает родной запах, что смешался с дождём, сыростью и капелькой счастья. — Прости, Сехун, прости. — Чонин гладит по волосам и в объятиях греет. Не тело, нет, душу, что всё еще наизнанку перед ним. На циферблате 3:32. За окном льёт дождь, на столе кофе остывший, в голове рой мыслей, а внутри всё также тоскливо. Но у Чонина в кармане куртки два билета на самолет, и завтра они улетают на море. Он обязательно всё исправит. А Сехуну кажется, что уже, он уже всё исправил. Достаточно было лишь рядом оказаться, как всё стало на свои места.