Eurovision 1956-2012

Теплый мягкий свет заливал избу. Ворох лоскутных одеял на печке начал шевелиться и из него показалось сонное лицо мальчика с белокурыми волосами. Он рассеяно потер глаза. Мама и сестрички еще не ложились спать. Старшая сестра играла с куклой. Оленька кутала куклу в одеяла и укачивала, напевая что-то под нос, поправляя ей косынку. Наташа сидела у ног матери и вертела кудель, разматывая грубые сероватые нитки. Пахло хлебным мякишем. На столе, придерживаемая бруском дерева, тлела лучина, разливая теплый свет в избе. Мать Киевская Русь с печальным до боли лицом пряла, и только мерный стук поворачивающегося колеса нарушал тишину. За окном воет метель, в тусклых окошечках появился причудливый узор мороза, похожий на кружева, развешанные на базаре... Ваня не хотел вылезать из-под теплого одеяла, но живот предательски ныл, намекая, что пора бы поесть. Тут мать затянула песню, которая показалась Ване до боли знакомой. Лучина, лучинушка березовая! Что же ты, моя лучинушка, не ясно горишь? Киевская Русь пела плавно, растягивая слова. Какая-то непонятная горечь просачивалась через слова, словно яд. Что же ты, моя лучинушка, неясно горишь, Али ты, моя лучинушка, в печи не была? Али ты, моя лучинушка, в печи не была, Али ты, моя березовая, не в лесу жила? Ваня поплотнее закутался в одеяло. Метель выла вместе с песней, подпевая ей. Колесо все так-же мерно стучало. Лучина, моя лучинушка березовая, Что же ты, моя лучинушка, неясно горишь? Мать побледнела, и Оля бросилась к ней, утешая и протягивая к ней тонкие ручки. Ваня всхлипывая, заметил у нее на лице две блестящие дорожки. Отец так и не вернулся.