Vivere memento

- Trahit sua quemque voluptas, Канаэ-кун, - шепчет Шу пересохшими губами (графин с кофе, который он отказался пить, давно разбит вдребезги, нещадно разрушенное стекло рассыпано на сотни частей, будто осыпавшиеся лепестки кроваво-алой розы). Юноша смущенно глядит в холодные-теплые глаза Цукиямы. И почему-то видит поседевшего отца и мать, любимого пса - черную немецкую овчарку с коричневым пятном на ухе, гарцинии в маленьких цветочных горшочках - видит дом. Дрожащими, словно при треморе, руками с ветвистыми прожилками вен Шу тянет его на себя за воротник изысканной рубашки, его – с потерянной юностью, к себе – со скисшей зрелостью. Очерчивает большим пальцем правой руки контур белоснежных скул и выносит свой вердикт – идеальные. Слишком похожие, слишком дорогие, слишком… - Слишком больно, чтобы быть правдой, - и Цукияма целует его, с внезапным для себя отвращением. Язык не слушается, в голове раздаются пульсирующие удары – миллионы ядерных взрывов, кажется мужчине, подымающих пыль и оставляющих ядовитый осадок – Шу видит перед собой лишь одно тошнотворное лицо. «Бесполезность» Канаэ зажмуривается и дышит часто-часто, будто в его груди сидит маленькая птица, пытающаяся вырваться наружу. «Надоело» Юноша чувствует солоноватый привкус собственной крови на губах – Цукияма больше не намерен быть нежным, ни разу, не в этой жизни. «Простите, я…» Канаэ знает, что такое гореть – когда собственные прежде твердые кости плавятся, превращаясь в пластилин; когда, подобно воску, душа тает, капля за каплей обращаясь в ничто. Когда пощечины становится невозможно терпеть, Розевальд кричит – громко, отчаянно, ни в коем случае, не зовя на помощь – кричит, чтобы Шу смог вернуться в грязную, убивающую надежду реальность и открыть глаза… Токио настигает очередная магнитная буря как раз тогда, когда маленькая стрелка часов верхушкой задевает цифру одиннадцать. В доме Цукияма непередаваемо тихо, Канаэ даже дергается, то ли от страха, который наводит эта тишина, то ли от холода – за окном пролетает первая снежинка, превращаясь в прозрачно-сероватую каплю до того, как успевает достигнуть земли. Они сидят молча, соприкасаясь горячими спинами. Мужчина и юноша, хозяин и слуга. Грешник и праведник. Отдаленно мерцающие огни большого города манят взгляд, словно мотылька на свет. Отрешенно, слегка покачиваясь, Шу встает, чтобы задернуть шторы и остаться стоять у окна, пока сиплый голос вновь не окликнет его. - Цукияма-сан, Вы знаете… - Розевальд обнимает его со спины, утыкаясь мокрой от слез щекой между лопаток. – Мне как-то сказали, что тот, кто познал любовь, имеет полное право считаться человеком. Так что, мне кажется, Вы и Канеки-сан… Кто же?.. Так кто же здесь настоящий Монстр? - Vivere memento, Цукияма-сан, - повторяет Канаэ, словно молитву, жадно глотая воздух. В конце концов, это становится неизбежностью, давно обратившейся необходимостью.