если умирать в Варанаси

удивительно, как много не сказано, хотя мы постоянно говорим. (с)

Когда Сехун сходит с поезда, привезшего его из шумного Дели в не менее шумный Варанаси, он даже не сразу видит между этими большими городами разницы. Огромное множество людей спешат и, громко переговариваясь, снуют туда-сюда; выгоревшие на солнце надписи на хинди кажутся такими же странными и почти инопланетными (особенно, если их совсем не понимать); под ногами хрустит крупная пыль, она же забивается в нос и липнет к влажной от пота коже. В городе невероятно душно; а в воздухе пахнет всевозможными специями, только что приготовленным в забегаловке неподалеку карри и чем-то еще, специфическим и трудным для понимания. От этого нового запаха кружится голова и пересыхает во рту: его совершенно особенная сладость, притупленная запахами национальной еды и выхлопных газов, покрывает несмываемой пленкой слизистую и записывается в сознание, прочно там обосновываясь. Сехун останавливается прямо посреди узкой, но жутко оживленной улицы, покрепче перехватывает лямку потрепавшегося в дороге рюкзака и вдыхает этот странный запах полной грудью, прикрывая глаза. — Вот, значит, как пахнет смерть, — шепчет он, встречаясь взглядами с молодой девушкой в зеленом сари (она его не понимает и смущенно прикрывает рот ладошкой с узорами мехенди). Сехун выходит на обочину проезжей части, на которой, к слову, творится полный хаос, и буквально через несколько минут рядом с ним тормозит маленький полуржавый тук-тук с облупившейся матовой зеленой краской. В этой маленькой трехколесной машинке без дверей и окон уже набито несколько худосочных индусов, о чем-то оживленно разговаривающих. Сехун ломано и с легкой запинкой называет пункт своего назначения и впихивается на жесткую скамейку между улыбчивым старшеклассником и пожилым бхикку со снежно-белой бородой. На него смотрят с нескрываемым интересом, потому что все они смуглые как пережаренные на солнце шкварки, а у Сехуна кожа бледная как молоко. Водитель, такой же смуглый, почти миниатюрный мужчина с морщинками в уголках глаз с чуть желтыми белками что-то спрашивает, поворачиваясь и опасно отвлекаясь от дороги. Сехун улыбается и выдает что-то вроде: — Джи нахи, нахи болта. (Он искренне надеется, что это прозвучало именно как 'я не говорю на хинди'. В любом случае, интерес к нему остывает; водитель отворачивается, отчаянно сигналя какому-то другому водителю; а остальные пассажиры снова возвращаются к переговорам между собой. Сехун борется с желанием вытянуть руку и провести ладонью по проходящему мимо, прямо по дороге, слону). Всего за несколько рупий он успевает испытать столько эмоций, сколько не испытывал за всю свою короткую жизнь. ;; Вряд ли, приезжая сюда, Сехун думал, какое сильное впечатление произведет на него увиденное. Огромный храм, возвышающийся прямо на илистых берегах Ганга и множественные костры, в которых индусы, будто бы еще более смуглые, целыми днями переворачивают трупы длинной палкой - эти пугающие образы навсегда отпечатаются в его памяти и будут всплывать в темноте, как только он закроет глаза. На территории храма шумно и многолюдно: толпы шокированных туристов смешиваются с родственниками умерших, соблюдающих все правила церемонии. В нос плотно забивается сладковатый запах жженого мяса, пепла и горячих углей. Уже стоя в непосредственной близости, можно отчетливо различить, что дым костров пахнет сандалом. Сехуну дурно и он с трудом держится на ногах. Это место словно высасывает из тела все жизненные силы, всю энергию. От смеха родственников, для которых смерть за праздник, становится жутко и по телу бегут колкие мурашки, а кончики пальцев холодеют, несмотря на то, что на улице стоит неимоверная жара, подкрепляющаяся жаром костров. Сехун смотрит вниз, на берега, усыпанные людьми - простыми местными жителями. И сглатывает. В реке, куда скидывают пепел или просто слегка опаленные тела бедных, которым не хватило денег на большой костер, купаются дети, весело хохоча; стирают вещи; чистят зубы и набирают в канистры священную воду. Все это кажется какой-то бешеной дикостью и жуткой вакханалией настолько, что Сехуну скручивает живот болезненным спазмом, и он, не выдерживая, сгибается пополам. Его выворачивает наизнанку до дрожи в коленях и помутнения в глазах. — Я тоже не сразу привык. Слышится откуда-то сбоку и свысока, а потом на спину между лопатками ложится широкая ладонь (ее почти солнечное тепло Сехун чувствует даже через ткань тонкой шелковой футболки). Сехун выпрямляется и встречается взглядом с юношей, ровесником на вид, но глаза у него словно мудрее на многие лета. Он обнажен по пояс, и его кожа блестит под лучами яркого индийского солнца - почти такая же смуглая, как у настоящего индуса; черные жесткие волосы торчат в разные стороны; а на лице играет приятная мягкая улыбка - она дарит невероятный покой. — Это просто нужно почувствовать, — снова говорит незнакомец и устраивается на пыльном берегу, складывая худые ноги в полный лотос. Он хлопает по земле рядом и снова улыбается. Сехун садится рядом, подтягивая к себе колени, и смотрит на профиль такого странного парня: его глаза расслабленно прикрыты, а лицо выражает абсолютное умиротворение. Кажется, даже если храм за его спиной начнет рушится, он так и останется просто сидеть. — Давай же. Почувствуй. Просто закрой глаза и почувствуй. Снова говорит он Сехуну, кладя сухую ладонь ему на глаза. И Сехун чувствует. Он точно не может сказать, что именно, но ему кажется, что прямо через него проходят какие-то невидимые потоки энергии. Жизненной, как ни странно. Незнакомец смеется и треплет Сехуна по волосам. Чуть позже, когда они пьют чай из маленьких глиняных чашечек прямо на территории храма, а погребальные костры уже не внушают столько ужаса, Сехун узнает, что странного парня зовут Чонин и он живет при храме, молится, несет просветление как какой-нибудь бодхисаттва, читает Алмазную Сутру по утрам и кланяется каждой статуе Шивы со словами 'ом намах шивая'. Чонин похож на мудреца. На босоногое воплощение самого Будды, на лице которого не отражаются другие эмоции, кроме как блаженство и счастье от обретенного просветления. Он спрашивает у Сехуна: — Как тебя сюда занесло? И Сехун, не тая, отвечает: — У меня рак. Я отказался от всяких там химиотерапий и просто приехал сюда. Ведь если совершить омовение в Ганге и умирать в Варанаси, то больше не возродишься. Я не хочу больше возрождаться в этом мире, Чонин. Чонин думает, что Сехун похож на Будду в начале пути. ;; Ночью, когда народ на красных глиняных берегах почти исчезает, Чонин приводит Сехуна к кромке воды, держа за тонкое запястье. Тот смотрит в темноту вод и не может зайти - непонятный липкий страх скручивает узлом внутренности. Сехуну кажется, что он не в праве тревожить всех тех людей, погребенных под толщей этой древней величественной священной реки. А еще где-то на кромке сознания вдруг возникает предательское сомнение (потому что, а вдруг действительно не получится, и у него будет следующая жизнь, еще более никчемная, чем предыдущая?) Чонин будто бы читает его мысли и тянет на себя, сам заходя в воду спиной. — В это просто нужно поверить. Его мягкий голос сливается с треском погребальных костров, не угасающих даже ночью. И Сехун верит. Он небрежно скидывает с себя одежду, совершенно не смущаясь оставаться нагим перед Чонином, и медленно заходит в нагретую дневным солнцем воду - мягкая глина на дне заботливо обнимает ноги по самые щиколотки, отчего шагать становится немного труднее. Когда мутная вода оказывается на уровне груди, Чонин кладет мокрую ладонь на сехунову макушку, путаясь длинными пальцами в истощенных от болезни волосах, и слегка надавливает - Сехун задерживает дыхание и решительно погружается, плотно зажмуриваясь. И наверное, это магия, но на поверхность Сехун выныривает будто бы другим человеком: рыжая вода, стекающая с кончиков его волос больше не кажется такой ужасной; огромные костры совсем не пугают, теперь наоборот, в них видится что-то особенное, какой-то скрытый ранее за поволокой дыма и зловония магнетизм; а на небе сияют совершенно невероятные звезды - они вроде такие же, как и дома, но Сехун таких точно не видел. — Это и есть просветление? Хрипло спрашивает он у стоящего позади Чонина, взгляд которого кажется еще более мудрым и темным, как бесконечное небо над ними. Чонин не отвечает. Лишь смотрит на падающую за самый горизонт звезду. ;; С того момента проходит много времени. И Сехун бы уже забыл, что он болен, если бы не начавшие слишком сильно выпадать волосы. Теперь он, как и Чонин, живет при храме, каждый день смотря на погребальные костры; молится; читает сутры и медитирует. Ночами они купаются в Ганге и, сидя на мягких глиняных берегах, Чонин со смехом предлагает освоить яб-юм. (Но все заканчивается лишь легкими, совсем невинными и почти детскими поцелуями). Сехун говорит: — Если умирать в Варанаси... Чонин продолжает:

— ...то только вместе.