Мне нужна твоя любовь

      Мне нужна твоя любовь.       Армин хочет немного большего.       Не то чтобы он прямо требует, но, как и все юноши в таком возрасте, бывает настойчив и даже надоедливо-назойлив. Это не выражается в яркой форме, но все равно очень заметно. Пожалуй, дело в его глазах. В этих невероятных, небесно-голубых глазах, в которых даже такой человек, как Леви, может с легкостью заблудиться. Просто он, правда, не может дать Армину то, что он хочет.       Даже когда Леви зарывается пальцами в его волосы, притягивает к себе и неожиданно мягко целует в губы. Даже когда он прижимает его к стене в коридоре. Даже когда берет его у себя в спальне. Даже когда сам застегивает на нем ремни. Даже когда его рука ненадолго задерживается на его плече.       Леви не привык показывать свои чувства. Пожалуй, в этом был какой-то смысл. Зачем кричать о своей любви во всеуслышание, чтобы потом забыть через какое-то время? Если у капрала и были какие-то светлые, теплые чувства, они хранились где-то глубоко в его душе, они крепчали с годами и становились от этого только лучше, как дорогое вино.       Жаль, мальчишка этого понять не может.       Мне нужно твое время.       Казалось, это-то он должен понимать.       У капрала никогда не было лишней минутки. Ему никогда не доставляло удовольствия долгое копание в бумажках, которые ждали его, когда они возвращались за стены. Он, действительно, обязан проводить так много времени в компании лидеров других отрядов.       Капрал ничем не отличается от других членов развед-отряда — он должен навещать родственников погибших и объяснять им, что все это было не напрасно. Иначе почему их символ «крылья свободы»?       Ему, действительно, необходимо время, чтобы привести мысли в порядок. Ему нужно время на уборку. И на короткий сон в своем кресле.       — Иди спать, Арлерт, — произносит Леви почти грубо перед тем, как выставить Армина за дверь. В такие моменты он почти ненавидит себя, но понимает, что парню нужен отдых, иначе на завтрашней вылазке от него может остаться лишь мокрое место.       Если бы у капрала была возможность, он бы проводил с Армином все свое свободное время.       Арлерт пытается понять, но у него не получается.       Когда всё идет не так, лишь ты можешь это исправить.       То, что парнишка не понимает это, приносит Леви облегчение.       Армин раз за разом задается вопросом: почему, когда все вокруг рушится, когда мир содрогается в плаче, когда надежды разбиваются о скалы реальности, Леви может вдохновить и вернуть желание жить?       Почему после похищения Эрена и Кристы хватает его объятий, чтобы успокоиться? Почему достаточно его поцелуя, чтобы не думать о возможном расформировании легиона? Почему ночи с ним стирают воспоминания о мертвых товарищах?       Леви предпочитает, чтобы этот смышленый парнишка никогда об этом не догадался. О том, что проще не разделить чужую боль, а забрать ее себе. Впитать с каждым поцелуем, вобрать с каждым стоном, принять с каждым всхлипом.       Но когда-нибудь Армин поймет.       Я словно парю, я оживаю.       Пожалуй, это единственное, что Армин может понять до конца.       Когда ему больше не нужен повод, чтобы отвлечь его от работы. Когда он больше не придумывает причину, чтобы прикоснуться. Когда Леви, практически, смиряется с тем, что парень сидит у двери и ждет, пока он покончит со своей бумажной волокитой или, наконец, переговорит с Ханджи.       Армин понимает, почему не тактильный Леви сам протягивает руки, чтобы прижать его к своей груди или перебирает пальцами его светлые волосы.       Это заставляет его улыбаться. Это вынуждает его чувствовать себя неуместно счастливым. Это делает его таким солнечным и еще более беззаботным.       Это, пожалуй, единственное, что капралу никогда не придется ему объяснять.       Мне нужно стать свободным с тобой этой ночью.       Это то, что даже не нужно пытаться понять.       Это то, что в любом случае не потребует объяснений.       Армин всегда с нетерпением ждет того момента, когда капрал устало откинется в своем кресле, чтобы через несколько секунд подойти к нему, сорвать с него рубашку, рывком расстегнуть ремни. Это единственное, что делает его по-настоящему свободным.       Армину кажется, что в такие моменты он видит за спиной капрала настоящие крылья свободы. Пожалуй, в такие моменты у него самого есть крылья.       Возможно, они даже летают в тот момент, когда капрал покрывает поцелуями его спину. Когда руки Леви властно сжимают его бедра, когда Леви так близко, когда он тяжело дышит в его губы, когда давит своим возбуждением, когда он тянет его за волосы, кусает в шею, запечатлевая свои метки.       Возможно, они по-настоящему живы, когда Армин бесстыдно раздвигает ноги, бессвязно стонет, кричит, не отдавая себе отчета. Когда его голос срывается до еле слышного хрипа, когда он тает в обжигающем дыхании капрала. Когда Леви оставляет бесчисленное количество синяков на его бледном теле, когда он с хрустом сжимает его пальцы, когда он выкручивает запястья, когда он кончает, полностью заполняя Армина. Пожалуй, именно в такие моменты они оба ощущают себя, действительно, свободными.       Когда утром Леви стирает с простыней следы того, что произошло ночью, когда он совсем быстро касается губами щеки Армина, когда он закрывает за ним дверь и вздыхает… это то, что даже не нужно понимать, потому что Арлерт всегда на прощание шепчет ему на ухо:       — Мне нужна твоя любовь.