Принадлежность

      Это повторялось столько раз, что королева уже сбилась со счёту. Ночь за ночью, будто в неумолимой временной петле, она видела один и тот же вязкий, приторно-гнилостный сон и никак не могла из него выбраться.       Каждый вечер сопровождался привычными омовениями в купальне, окутанной седым паром: ароматные свечи, ванна розоватого мрамора, горячая вода, в которую лениво лилось из кувшинов молоко, а после — умелые руки услужливых дев, умащавшие тугое юное тело благовонными маслами, прятавшие его под затейливые сорочки эсгаротского кружева. Вольготное ложе прохладно пахло дикой лавандой, кедром – то был дух Трандуила, его убранных лесным букетом золочёных волос, его незащищённой кожи, легко впитывавшей дразнящие веяния просторов королевства. Он являлся чуть погодя, грациозно двигался в голубоватой тени, неспешно высвобождаясь из одеяния багряной парчи, и долго водил гребнем по рассыпчатой вересковой светлыни, отчего запахи крепли, напуская тревожное оцепенение. Она проваливалась в мятежную черноту прежде, чем король опускался рядом, нагой и полный приятной, здоровой истомы, и дарил её устам опиумный поцелуй.       Сон был чутким, лихорадочным, он напитывал простыни потом, свивал их в жгуты, ознобно обнимал. Она снова очутилась на неистовствующей под ураганным ветром лохматой опушке, в цепком капкане лихолесских владений. И это была ещё одна загадка, столь азартно предложенная ей Трандуилом — ужели возможно было невольно преодолеть такое расстояние, покинуть покои, пройти сквозь коридоры в выморочном свете факелов, оказаться незамеченной у дворцовых стен?.. Королева лежала меж исполинских тисовых корней, уродливо вспоровших почву, сплошь поросшую бледными гроздьями поганок, по ногам её шныряли невидимые зверьки. Вокруг скрипел и стонал в невыразимой муке сухостой, медленно сгущался мрак, озаряемый кровавыми сполохами, и оттуда, из зева чащи, послышался змеиный шёпот:       — Мелетриль...       В груди у неё гулко забился ледяной маятник, выстукивая, отсчитывая мгновения незнамо до чего, и она не выдержала, взметнулась прозрачным помертвелым вихрем и бросилась наугад, не разбирая тропы.       — Мелетриль!..       В шипении отчётливо прорывался теперь мягкий, чарующий голос Трандуила: он преследовал, хватал за плечи, щекотал ступни склизкой болотной кромкой. Королева бежала, свистяще захлёбываясь, и бурая паутина липла ко взмокшему лицу, шее, полосуя солёные мыльные скулы, запечатывая рот.       — Мелетриль!       Шёпот превращался в грозное грохочущее эхо, нарастал, дрожа, и, наконец, пролился сквозь железные кроны смрадным пенистым ливнем. Она сжалась, зажмурилась, задержала дыхание, лишь бы не видеть, не дать тьме просочиться вовнутрь. Король милостив, уже который год гимном неслось над рукоплещущим народом.       Король милостив.       Король...       — О, Эру!.. — в отчаянии уронила она с искусанных губ святое имя, и чернь колыхнулась, точно рябь прошла по плесневелому притоку Андуина и плотно сомкнулась вновь.       Узловатый сук хлестнул её по виску, сорвав изящное украшение, скалывавшее серебристо-кремовые пряди, и королева упала на колени, пытаясь нащупать вслепую треснувшие гребёнки. Трандуил сам изготовил их для неё их хрупкого лакового ясеня и сильванского жемчуга — мелкого, с мятным отливом, и сам убрал ими её сияющие волосы. Король был истинно милостив и горячо любил её, любил, насколько мог чистокровный синда любить нолдиэ. Её сердце сладко трепетало от одной только мысли о том, чтобы принадлежать ему, светлому сыну лесов окрестных, с тех пор, как он мифрилово улыбнулся в тронном зале и увенчал её указательный палец хризолитом.       — Трандуил!.. — она загребала в горсти жирную землю, в которой копошились огромные черви, с трудом ухватывая скользкие, подвижные бусины.       ...Тогда, венчаясь, молодой государь отломил со своей цветущей короны горицветов стебель и протянул наречённой. Отныне она знала: эти всходы обладают невероятной силой, ибо душа её вмиг наполнилась безмятежным счастьем. Она не раз наблюдала, как Трандуил всё тем же изысканным, щедрым жестом преподносит подданным нарциссы, воронцы, крохотные фиолетовые лилии— гонцу, прибывшему с благой вестью, послу, проделавшему немалый путь до Ривенделла, командиру стражи, чей отряд с честью исполнил свой долг у подёрнутых ядовитой дымкой границ Лихолесья. Но разрушительная мощь дивных цветов открылась королеве, когда во дворец пожаловал бродячий менестрель. Он вдохновенно пел, аккомпанируя себе на побитой лютне, баллады на чистом синдарине — о давних сражениях и их бесстрашных героях, — и монаршие супруги восхищённо ему внимали. Менестрель казался невинным юношей, явно не из сильван, — об этом говорила его яркая наружность, больше присущая уроженцам Амана. Он выдал себя последним сказанием, исполненным на квэнья, и глубокая былинная мощь родного языка обожгла, всколыхнула королеву. Она сидела, не в силах проронить ни слова, и слушала бродягу в тягучем оцепенении. С последними аккордами пробудившийся голос далёкого народа стал слабнуть и вскоре вовсе пропал, — тогда-то она и заметила, как нахмурился лесной государь, как похолодела узкая ладонь, лежащая на её талии.       — Вам нехорошо, душа моя? — кротко спросила королева, согревая сильную десницу своими ласковыми руками.       — Нет, мелетриль, — Трандуил поднёс к губам её точёные пальчики, — я ясен, как никогда, оттого, что вы со мною.       Он одарил менестреля белоснежной вытянутой чашечкой калла и отправил восвояси, стараясь придать лицу беззаботное выражение, но королева, сколь ни уговаривала себя не замечать прокравшейся в их союз тени, всё же остро её ощущала. Той ночью, утомлённая ласками своего государя, она отчего-то долго не могла заснуть, а ближе к рассвету неведомый зов поманил её из опочивальни. В бездумном смятении она бродила по дворцу, не встретив ни одного стражника, пока не вышла на просторную террасу, над которой возвышалась неживая, меркнущая уже луна. Там, на гранитной скамье, утонувшей в полыни, привалился к перилам менестрель, глядя сквозь неё мутными, остановившимися глазами, и в руках он сжимал упругий невянущий калл.       — Трандуил! — снова позвала она, подбирая набрякшие дождевой влагой юбки, пьянея от сырого земляного запаха.       Никто не откликнулся, только лес продолжал дикое буйство сатанинской свистопляски. Королева упала навзничь, глухо всхлипывая от боли, обхватившей грудь стальным обручем, и крепче стиснула в кулаке найденные жемчужины. Потеряй она их — владыка бы разгневался, принялся пуще пугать её. Он делал это с таким наслаждением, что она день и ночь дрожала от ужаса, ожидая очередной его непростительной выходки. Ему был подвластен весь лес от извитых подземных нор до верхушек самых рослых дубов, он был соткан из мшистой плоти, обрывков туманов, дыма жертвенных костров, ликов деревянных идолов, — жуткое тёмное божество, тянущее к ней руки-суки в стремлении оплести и сломить. Трандуил без труда угадывал в ней желания, созвучные тому, о чём испокон веков мечтали все нолдор, он подозревал, что каждое мгновение она готова сорваться в неведомый край, в обетованный Заокраинный Запад через моря, за сотни лиг, тогда как он желал провести с нею вечность в лесу. Едва она успевала подумать о том, чтобы прогуляться за дворцовой стеной, как в тот же час разыгрывалась непогода, и король с блаженной улыбкой увлекал её в каминный зал, во мрачный сказочный плен. По временам она просыпалась среди ночи оттого, что Трандуил жадно глядел на неё, подперев голову, и его светлые лазурные очи вспыхивали в темноте алькова волчьим фосфорическим блеском. Он мог быть с ней весел и учтив, дарил ей пышные одежды, венцы, перстни, серьги, искусно сделанные собственными руками, не доверяющими лучшим ювелирам государства, — по его разумению, украшать королеву должно было нечто рождённое его наковальней, способное удержать её, доказать принадлежность. Иногда она тянулась, льнула к нему, польщённая заботой и цветистыми словами, но Трандуил лежал рядом в скульптурном холоде, пренебрегая скрытой завесой, нарочно являя ей драконьи ожоги на левой щеке, и усмехался. А бывало, он подстерегал её в закоулках чертога, чтобы выйти внезапно, потянуться ледяными щупальцами, наведя на лицо чудовищную маску, а потом отереть с её щёк слёзы истерического испуга.       — Моя госпожа! — вдруг чисто и звонко донеслось издалека.       Нолдиэ уже не слышала, окунувшись в тошнотворную тину обморока, и прохватилась, лишь когда Трандуил завернул её в походную накидку зелёного сукна, бережно подхватил на руки и понёс туда, где щетинился мечами и щитами ряд стражников.       — Вы больны, моя дорогая, — тепло говорил он, опуская обессилевшую супругу на низкий полок в купальне и осматривая её истерзанные ноги. — Вам не стоило покидать дворец, не известив меня.       — Но, государь, — встрепенулась она, — ведь...       — Ничего, мелетриль, — улыбнулся король, орошая её ступни кувшином душистого травяного настоя, отчего ссадины побледнели на глазах. — Вы отдохнёте и почувствуете себя куда лучше.       — Благодарю, — потупилась она.       — Вы могли серьёзно пораниться, — Трандуил поцеловал её высохший рот, потянул кверху сорочку и горестно вздохнул, увидев под кружевом кровоточащие следы её дремотного бегства. — Позвольте мне.       Она покорилась, растянувшись на полке, и он принялся промокать алые подтёки на её шее, груди, боках, вслед за марлей проходясь по ним губами. Обнажая её спину, он задержался взглядом на пояснице в скоплении мелких застарелых рубцов.       — Откуда это у вас? — удивлённо спросил король.       Нолдиэ не ответила, уткнувшись носом в сложенные руки. Разве он запамятовал, как, возвращаясь с охоты, обнаружил её во дворцовом саду беседующей с советником, а потом, порывисто обнимая и шепча ей слова любви, впечатал спиной в ограду терновника?..       — Ах, не отвечайте, — Трандуил разжал её кулак и обнаружил там обломки ясеня и жемчужины.       — Не гневайтесь, государь, они...       — Что ж, — он улыбнулся, — я изготовлю вам новые.       Пробуждение было безрадостным: королеву одолевала усталость, а король, напротив, поднялся свеж и бодр и отправился на Совет. Чуть только он скрылся за поворотом восточного крыла, она вскочила, не помня себя от страха, отыскала в шкафу ветхую котомку, с которой покидала отчий дом, и принялась бросать туда самое необходимое — простые брюки, туники, сапоги, — всё, что способно выдержать натиск лихолесского бездорожья. Нолдиэ без сожаления срывала с себя серьги и браслеты, а причудливое ожерелье и вовсе не стала расстёгивать, дёрнула, швырнула на ложе россыпь каменьев. Скорее, скорее, избавиться от его запахов, прикосновений, вытравить любую память о нём, лишь бы не оставаться, не давать начало новому витку безрадостной жизни...       Нолдиэ облачилась в самое неприметное, что только отыскалось в закромах гардеробных, закрутила косу узлом, забросила на плечо котомку и решительно распахнула дверь.       — Куда вы так торопитесь? — спросил полумрак тенором Трандуила.       Она вжалась в стену, понимая: отступление бессмысленно, и только упёрлась руками в его плечи, слабо сопротивляясь силе, стремящейся пригвоздить, распять. Его лицо, выплывшее из багровой тени, было страшно: дикие глаза, животный оскал в оплетении вздувшихся вен.       — Мой король, — выдохнула она, предпочитая смерть этому проклятому союзу.       — Вы и впрямь думаете, что смогли бы это от меня утаить? — донеслось глухое шипение.       Король схватил её за волосы надо лбом, оттянул, давая жгучей боли растечься под тонкой фарфоровой кожей, и отпустил, солнечно улыбнувшись.       — Полно, мелетриль, я же вижу, как вы желаете остаться со мною.

***

      Знойный, привольно шумящий лес, казалось, был безграничен и дружелюбен, манил отовсюду спасительной тенью кедра, ежевичными зарослями, коренастым дубом с уютным призывным гнездом меж ветвей, и одновременно пытался запутать, являя взору сотни одинаковых троп. Быть может, попади в жаркий лихой полдень одинокий путник, он бы и поддался, и заплутал, но сыграть такую шутку с эльфийским королевичем лес бы не посмел.       Леголас бежал, запрокинув голову, заливисто хохоча и резво перепрыгивая через кочки и пни. За спиной его в кожаной краге висел гибкий боевой лук, который он с самого утра истязал на безлюдном отроге, и теперь руки сладко ныли от плеч до кончиков пальцев. Зато быстроты и юркости длинным ногам королевича было не занимать, — впору равняться с лесным ветром, румянившим щёки и шаловливо трепавшим палевые косицы.       — Ада!.. — радостно позвал он, уловив, как отовсюду повеяло чем-то медово-ягодным.       Ответом ему была благодатная, покойная тишина, изредка нарушаемая птичьим посвистом.       — Ада! — Леголас чуть забеспокоился, зная, как обманчив и коварен бывает лес.       Его вели вперёд едва ощутимые потоки света, тёплые и ласковые, обещавшие унять тоску, приголубить, и он шёл – с чистыми помыслами, с распахнутой душой. Он перескочил через роскошные заросли глянцевитого краснотала и вдруг оступился, замер в восхищении.       В курящейся дымком прогалине, на ковре из светлых остролистов в расслабленной позе возлежал его ада — само умиротворение. Руки, оплетённые ремешками дублета, были сплетены под затылком, и Леголас широко распахнутыми глазами смотрел на могучее тело искусного воина, выточенное битвами и подчёркнутое кроем пурпурного плаща, на длинные ноги в блестящих ботфортах, на угрожающий эфес меча на поясе, веером разбросанные по земле волосы и лицо в резной тени, строгое белое лицо с полукружьями ресниц и соболями густых бровей, словно бы выписанных тушью. Рядом грузный олень-исполин неторопливо щипал сочные травы. Очарованный королевич даже дышать перестал, но веки дрогнули, обжигая его прозрачной голубизной изменчивой радужки, и лукавые губы изогнулись в полуулыбке.       — Мой государь, — смиренно поклонился Леголас.       Трандуил приподнялся на локте, скрестив ноги, и поманил его к себе.       — Ты уже закончил заниматься, ионен?       — Да, — откликнулся Леголас, охотно подходя ближе.       Он шёл, и король невольно залюбовался им: королевич был солнечно красив, и сочетание немалого роста, отроческого сложения и совсем детской наивности в глазах придавало ему особой утончённой хрупкости. Леголас сел, облокотившись спиной о широкую грудь отца, — мой фарфоровый мальчик, подумалось Трандуилу, истинно синдарийская наследная стать... Король огладил его плечи, побуждая откинуться сильнее, затылком на отцовы колени.       — Я знаю, теперь твоя стрела находит цель куда чаще, — удовлетворённо заметил он.       — Может быть, — королевич был приятно удивлён, ещё не привыкший к тому, что Трандуил будто всегда неотступно следовал за ним, — вот только...       Он заметил: сын прячет одну руку, словно стыдясь чего-то, и настойчиво вынул её из-за пазухи. Пальцы юного лучника были стёрты тетивой до крови, проложившей засохшие алые узоры на ладони и запястье, точно он измазался в брусничном соку.       — Ты привыкнешь, ионен, — пообещал король, и Леголасу хотелось ему верить.       Трандуил поднёс израненные пальцы к своим губам, легко коснулся, задев и струп на предплечье – давняя память о неудачном тренировочном поединке на мечах. Жжение утихло, а потёртости приобрели совсем пустяковый вид, — с силой целительного поцелуя короля Леголас был знаком с детства.       — О, — только и выдохнул королевич.       Он лежал, глядя в небо, а Трандуил задумчиво перебирал его волосы. Оттенок, не свойственный синдар и уж тем более сильванам — будь он волен выбирать, предпочёл бы, чтобы сын унаследовал его цвет, цвет тусклого золота, но у того по плечам струилось кремовое серебро, пробуждавшее столько воспоминаний. Король никому не доверял волос Леголаса: сам втирал в них питательные масла, сам расчёсывал после купания частым гребешком, а поутру заплетал в тугие косицы. Не то, чтобы с этим не справлялись пажи королевича, — просто это был своеобразный ритуал единения, в каждый из которых Трандуил оставлял крошечную памятку о себе, незримо державшую маленького эльфа мыслями в Лихолесье. Сегодня на заре он вплёл сыну в волосы чертополох — фиолетовая головка, щетинистый венчик, — вот и пряди спутались, выбились из косы, а чертополох целым и невредимым сокрыт в серебряном плетении.       — Ты знаешь, ада, — доверчиво начал Леголас, — мне сегодня снилось... море.       Трандуил застыл, и всё повторилось сызнова — похолодевшая рука, обнимающая отрока, тяжкая морщинка меж бровей.       — ... море?       — Да, государь, прекрасное туманное море, белопарусные корабли тэлери, побережья в огнях. Я словно уже бывал там, в солёных брызгах, на этих высоких палубах, — очи королевича мечтательно затуманились. — Мне кажется, если бы я ступил на трап, если бы только было дозволено, я увидел бы Заокраинный Запад... Валимар.       «Валимар», — страшной судорогой отдалось в короле, и он, не ведая, что делает, склонился к невинному лицу сына, гневно схватил за волосы, накрутил их, что было силы, на кулак.       — Ада! — ахнул Леголас, проливаясь неожиданными слезами.       — Послушай меня, — зашипел Трандуил по-змеиному, как сотню лет назад.       Король оттянул косы, наблюдая, как сын выгибается от боли, смаргивает слёзы, стискивает зубы, и схватил его рукой за нежное горло.       — Ты принадлежишь Лихолесью.