Тонкости привыкания

Они победили. Кагеяма тупо пялится на медленно катящийся по полу мяч, пару секунд назад приземлившийся по ту сторону сетки, переводит взгляд на всё ещё горящую от удара ладонь и неуверенно дёргает уголком губ. Не улыбается, нет, но запрокидывает голову, прикрывая глаза и глубоко вдыхая. И в этот момент зал взрывается криками. Они. Победили. Подбегает Сугавара-семпай, обнимает крепко, похлопывая по спине, что-то говорит восхищённо и немного торопливо, и смеётся, неприлично счастливый для человека, который уже даже не в команде. Где-то позади него беснуются в своей привычной манере Танака-семпай и Нишиноя-семпай, а капитан пытается успокоить их под смешки остальной команды. Цукишима молчаливо страдает, стоически терпит восторги вертящегося вокруг него Ямагучи и на всякий случай отходит в сторону, подальше от чрезмерно активных семпаев. Идиллия? Как бы не так. Кагеяма выдавливает из себя жалкое «Спасибо» - наверняка невпопад – и неловко высвобождается из объятий Сугавары-семпая, взглядом обыскивая площадку, а затем и зрительские трибуны. Он должен быть где-то здесь, должен сидеть в первом ряду и радоваться вместе со всеми. Потому что это победа всей Карасуно – и бывшей, и нынешней. И он там, наверху. Небрежно опирается на перила, чуть наклонив голову, с улыбкой до ушей и светящимся взглядом. Всё такой же ослепительный солнечно-рыжий. Кагеяма щурится с непривычки, кивает в сторону лестницы, мол, спускайся уже, придурок. Улыбка Хинаты медленно тает, опускаются уголки губ, слегка подрагивая. Ладони напрягаются чуть сильнее, стоит Хинате оттолкнуться от перил и выпрямиться во весь свой маленький рост. Чуть пошатываясь, он неспешно добирается до прохода, не замечая, как Кагеяма следует за ним там, внизу, и неуверенно замирает перед длинной, ступенек в десять, лестницей. Первый же шаг вниз отражается болью в плотно сжатых губах. Хината сильный, сильнее, чем кажется на первый взгляд, – он не издает ни звука, пока неловко спускается на площадку, крепко цепляясь за лестничные перила. А еще Хината независимый, поэтому Кагеяма так и не решается предложить ему помощь или поддержку и лишь нетерпеливо переминается с ноги на ногу, ожидая, пока Хината преодолеет внезапно оказавшееся слишком тяжёлым для него препятствие. — Садист, — беззлобно сообщает ему Хината, поравнявшись с ним. И тут же без перехода добавляет: — Игра была потрясающей! «Это ты потрясающий», — думает Кагеяма, но не решается сказать вслух. Их первая и пока что единственная игра без участия Хинаты оказалась неожиданно тяжелее, чем представлялось, на самом деле, и к третьему сету они уже с трудом справлялись со столь опытным противником. Но Хината был рядом, наблюдал и молчаливо поддерживал, и во взгляде его плескалось столько сожаления и отчаяния, что проиграть было смерти подобно. — Была бы ещё круче, если бы кое-кто не повредил ногу прямо перед отборочными, — не удержавшись, язвит Кагеяма. — Что? Да я тебя… — возмущённо пыхтит Хината, легко подпрыгивая на одной ноге и обхватывая Кагеяму за шею, заставляя склониться в неудобной позе и даже потерпеть пару секунд издевательств над своей многострадальной спиной. Но тут… — Ай, — Хината морщится, и хватка его ослабевает, а сам он так и остаётся стоять на одной ноге, теперь уже используя Кагеяму как опору. Ну вот, доигрался. А ведь миллион раз уже объясняли, что чем меньше будет тревожить ногу, тем быстрее сможет вернуться к тренировкам. — Вы оба, прекращайте уже! — доносится до них с другого конца площадки раздражённый голос тренера Укая. Чёрт. — Ты как? — спрашивает Кагеяма, не двигаясь с места. Хината вряд ли поскачет вслед за ним к раздевалке, а без него даже до скамейки не дойдёт. — Терпимо, — отзывается тот и тут же демонстрирует своё великое упрямство, неуверенно вставая на вторую ногу. Морщится едва заметно, но не жалуется. Зато плечо Кагеямы отпускает, и сразу становится как-то неуютно и даже слегка прохладно без его теплой руки. — Фу, ты воняешь, — фыркает Хината, отодвигаясь подальше. А сам-то! Можно подумать, хоть кто-то будет благоухать после полуторачасовой игры в таком темпе. Кагеяма порывается огрызнуться в ответ, но Хината всё ещё стоит рядом, слегка покачиваясь, и просто смотрит на него – снизу вверх, своим внимательным ослепительно-солнечным взглядом. Серьёзно, такие взгляды стоит запретить законом. — Подождёшь? — вместо возмущенной речи осторожно спрашивает Кагеяма. Хината в ответ лишь быстро кивает, аж несколько раз. И, смутившись, быстро отворачивается в сторону скамеек. Пока он преодолеет путь хотя бы до одной из них, Кагеяма успеет сходить в душ и даже начнет переодеваться, поэтому Хината, помедлив, направляется сразу к выходу из спортзала, чтобы подождать на улице. Это первый раз, когда Кагеяма видит его после больницы. И первый раз за последние три недели, когда они могут побыть вдвоём и при этом - подальше от посторонних взглядов. Кажется, Хината не дойдёт до улицы: Кагеяма успеет всё сделать раньше. *** — Это унизительно, — бормочет Хината себе под нос, забираясь на багажник собственного велосипеда. Кагеяма терпеливо ждёт рядом, постукивая пальцами по рулю. — Я же не девчонка. — Никто не заставлял тебя разевать рот на тренировке, — в тон ему ворчит Кагеяма. — Смотрел бы внимательнее по сторонам, не загремел бы в больницу. Хината продолжает что-то тихо бубнить, но слов не разобрать, да Кагеяма и не пытается: хочется поскорее домой, к приготовленному матерью ужину и удобной мягкой постели. Матч отнял слишком много сил. К тому же, они оба прекрасно знают, кто из них прав. Травма сама по себе пустяковая, а вот заработать её, поскользнувшись на мяче, – так ещё ухитриться надо. Кто ж знал, что Хината не привык пасовать даже перед такими трудностями. Именно поэтому всю дорогу они едут молча. Кагеяма усиленно крутит педали, радуясь, что до его дома отсюда совсем недалеко, а Хината едва ощутимо обнимает его со спины, будто боится чего-то, и кончики его пальцев, касающиеся живота Кагеямы через тонкую футболку, слегка подрагивают – то ли от прохладного ветра, то ли от нервов. Следует отвезти Хинату домой, ведь на город уже опускаются сумерки, и его родители наверняка будут волноваться. Но Кагеяме права выбора не оставляют: едва они отъезжают от спортивного комплекса, как Хината начинает копошиться в карманах в поисках телефона, а потом долго и сбивчиво объясняет матери, что переночует у друга, и нет, нога совсем не болит, его довезут, все нормально. И удивляет даже не то, что Кагеяму уже не спрашивают, а то, что Хината внезапно умудряется понимать даже его странные, немного неловкие полунамеки, которые любой другой пропустил бы мимо ушей. Хината – и что-то понимает? Должно быть, у Кагеямы все на лбу написано. И красным маркером подчеркнуто. Дважды, для верности. *** — Проходи, — роняет Кагеяма, отпирая дверь в квартиру и пропуская Хинату вперед. Тот неуверенно прислушивается, очевидно, пытаясь определить, дома родители или нет, и переступает порог, так и замирая у самой двери. — Да нет их, — успокаивает его Кагеяма, входя следом. — Вернутся через пару часов только, так что перестань чудить. Хината выдыхает и заметно расслабляется. Стягивает ветровку, кое-как выпутываясь из рукавов, опирается на стенку, чтобы расшнуровать кроссовок на травмированной ноге, но как только появляется необходимость на этой же ноге постоять, чтобы расшнуровать второй, он осторожно косится на Кагеяму. Ждать, пока Хината попросит, бессмысленно. Кагеяма со вздохом опускается на колени и аккуратно распутывает шнурки, после чего убирает обувь подальше от прохода. В ответ всё ещё тишина, но на сей раз благодарная, и, как ни странно, совсем не хочется отвесить этому идиоту подзатыльник в воспитательных целях. Разве что слегка пнуть, чтобы не упрямился там, где не следует. — Я разогрею ужин, — зачем-то говорит Кагеяма. Хината кивает, неуклюже влезает в тапочки для гостей и неспешно продвигается вперёд по коридору. Комната Кагеямы дальше по коридору, кухня – на два метра ближе, и до неё они идут вместе. Однако у дверного проема Хината внезапно ловит его за край футболки, вынуждая притормозить, широко улыбается и только после этого отпускает и уходит. Список запрещенного у Кагеямы пополняется куда быстрее, чем следовало бы. Уши горят все бесконечно долгие десять минут, что он проводит у плиты. *** За ужином Хината расслабляется окончательно, много смеётся и на повышенных восхищённых тонах комментирует недавнюю игру. И, кажется, совсем не замечает, что сам Кагеяма, слушая его, забывает есть. — А какой сильный у них доигровщик! Ты видел? Видел? Должно быть, он на одном уровне с Асахи-семпаем… Жаль, что уже не сравнить, — Хината залпом осушает треть кружки с чаем и продолжает, сопровождая свой бурный монолог сурдопереводом из многочисленных взмахов рук. — Но Ноя-сан все равно крут! Трибуна позади меня просто взревела, когда он удержал тот низкий мяч! От Кагеямы даже отвечать не требуется, но он всё равно временами кивает, хотя суть рассказа и ускользает от его понимания. Просто руки Хинаты движутся слишком быстро, на первый взгляд хрупкие кисти разрезают воздух словно взмахом ножа. А если вдруг замедляются, то какого черта у этой мелочи такие острые ключицы? Кажется, что можно порезаться при первом же прикосновении. И напряженные мышцы шеи прослеживаются очень четко при каждом повороте головы – наверняка твёрдые наощупь и такие же острые. Кагеяма уже и не помнит, когда последний раз касался их губами, - так давно это было. Он всё смотрит и смотрит, скользя взглядом всё выше и выше, пока, наконец, не задерживает его на тонких губах – неожиданно неподвижных. И, вздрогнув, отмирает, понимая, что Хината молчит. Возможно, уже давно. Они сталкиваются взглядами – напряженным и испуганным – и Кагеяма громко сглатывает. Так по-детски и глупо попался, что даже сказать нечего. Хината спасает его и в этот раз. — Кагеяма, — тише обычного зовет он, откладывая палочки на тарелку. — Ты в порядке? «Нет, — думает Кагеяма, не в силах отвести взгляд, — я определенно не в порядке. Что за идиотский вопрос!» Но вслух лишь выдыхает короткое «да». — А если честно? — и по губам Хинаты вновь расползается улыбка, а недавнее напряжение отступает, и опускаются расслабленно худые плечи. Мир определённо сходит с ума. — Ешь давай, — раздражённо ворчит Кагеяма, утыкаясь в свою тарелку и пряча взгляд. Всё, что угодно, лишь бы не отвечать. Доедают они в уже привычной тишине. Хината всё еще по-дурацки улыбается и тратит время на изучение комнаты, в которой бывал не раз. Иногда ёрзает, когда затекают ноги, и от взгляда Кагеямы не ускользают едва заметные нотки боли в его улыбке. А потом Хината уходит в душ, получив на сменку шорты и футболку, которые стопроцентно будут слегка велики. Кагеяма игнорирует шум льющейся воды, старательно убирая со стола, наводя порядок в комнате и расстилая на полу второй футон – для себя, потому что заставлять спать на полу Хинату с его многострадальной ногой ему даже в голову не приходит. Но дела заканчиваются неожиданно быстро. Кагеяма бегло осматривает комнату, ища, чем бы ещё себя занять, понимает, что нечем, и обречённо садится на край кровати – слушать звуки из ванной, которые теперь даже заглушить нечем, и проклинать тот момент, когда додумался позвать Хинату к себе. Впрочем, все его мысли и сожаления улетучиваются, когда в коридоре раздаются шаркающие шаги и Хината, наконец, появляется на пороге комнаты. Это мировой заговор, определённо. И бесполезно что-то запрещать или устанавливать новые правила – слишком поздно. Хината прижимает к груди свою свернутую в несколько раз одежду, одёргивает пониже длинноватую ему футболку и переминается с ноги на ногу, не решаясь переступить порог. Взгляд Кагеямы задерживается на тонких щиколотках, одна из которых сейчас аккуратно обмотана эластичным бинтом, поднимается выше, к худым острым коленкам, и ещё выше, к едва прикрытым футболкой обнажённым бедрам, да так и останавливается там. Пауза затягивается. Хината ждёт чего-то, не дожидается и проходит в комнату, плотно закрывая за собой дверь. Складывает одежду на стол, кое-как наклоняется к расстеленному футону, прикусывая губу от усердия, но, что бы он там ни собирался сделать, у него явно не получается, поэтому, выпрямившись, он просто неловко пинает футон здоровой ногой, сбивая его в бесформенную кучу у письменного стола Кагеямы. — Вот так лучше, — сообщает Хината в тишину комнаты. А Кагеяма, наконец, приходит в себя: — Какого чёрта?! — Что? — ответно возмущается Хината, предательски краснея. А ведь вроде бы весь из себя такой смелый и решительный. — Будто это не ты еще полчаса назад меня взглядом раздевал. — Я не… — беспомощно оправдывается Кагеяма, но против правды не попрёшь. Каким-то непостижимым образом Хината вновь на шаг впереди, и это невероятно раздражает. — У тебя же травма, — наконец, находится он, обвиняюще тыкая пальцем в перебинтованную щиколотку. Хината, неловко ковыляя, подходит ближе, почти вплотную, возвышаясь над Кагеямой немым приговором. — А ты её не трогай, — советует он, нервно посмеиваясь. И сам кладет руки Кагеямы себе на бедра, придерживая их своими руками. Ослепительно-рыжее солнце явно издевается. Кагеяма кусает губы, пытаясь придумать ещё хотя бы одну весомую причину сказать «нет», но солнце смеётся – уже тепло и нежно – и причин больше не остаётся. Кагеяма глубоко вдыхает и выдыхает, немного успокаиваясь, прислоняется лбом к животу Хинаты, чувствуя исходящий от его распаренного тела жар, и не придумывает ничего лучше, как сказать правду. — Я скучал. — Я знаю, — просто отвечает Хината, мягко зарываясь пальцами в его волосы. — Я тоже. Мир не сходит с ума, — внезапно ясно понимает Кагеяма, — а просто движется вперёд. И оба они – и он, и Хината – движутся вместе с ним. И всё, что ранее вызывало у Кагеямы откровенное недоумение, становится таким понятным и естественным. Прежние они, осторожно делающие первые шаги друг к другу. Нынешние они, полагающиеся на уже приобретённый опыт. Будущие они, уверенно идущие по уже проторенным дорогам. Что ж, Кагеяма совсем не против, если идти они будут рядом.