Take A Breath

Щёлк. Амулеты перестают действовать, словно выключаются все одновременно каким-то невидимым тумблером. Сравнение, конечно, так себе, но принцип — верный. Айзек медленно, неторопливо перешагивает порог и опускается возле упавшего Стайлза, наклоняет голову набок, словно не доверяет тому, что видит. Арбалет непривычно оттягивает руку, но волк успевает забыть о нем. Лейхи что-то ждет, но ничего не происходит — ни тебе громов и молний, ни воплей адовых грешников — абсолютно ничего. Айзек закрывает глаза, прислушиваясь к себе… пустота. Словно он тоже выключился. Вместе с амулетами. Вместе с чужим сердцем. Щёлк. Айзек открывает глаза и плавно ведет головой, склоняя ее к другому плечу. Мягкое золото радужки тускнеет почти до пыльно-серого, чтобы через мгновение вспыхнуть едким холодным электриком. Так просто. Лейхи бы непременно хмыкнул и подумал, что спецэффектов к действу явно не додали, но он не видит себя сейчас, завороженно наблюдая за глянцевитой кляксой, обманчиво-черной в свете луны, расползающейся из-под… Тело. Теперь это просто тело. Стилински больше нет. Совсем нет. На лице шамана все еще можно уловить отголоски удивления — да, он отгородил себя магией, поставил многоуровневую защиту от оборотней и еще какой сверхъестественной дряни, но не предусмотрел стрелу в сердце. Или не ждал удара с его стороны? Айзек проводит ладонью по лицу того, в кого еще совсем недавно верил, закрывая потухшие, утратившие блеск глаза. Он знал. Знал, что шаманские штучки, на которые наловчился Стайлз, его не пропустят еще на первом уровне. Хитрая защита предназначена была останавливать тех, кто замыслил вред, а Лейхи… у него была конкретная цель. Айзек шел убивать. Только так можно было остановить то, что творилось. Чертов шаман что-то сделал с ним. Айзек не мог дышать без него. Это выжигало изнутри, словно там было чему гореть. Он знал. Но ему и не нужно было проходить защиту, как уже не нужно было пробиваться через стену отчуждения и непонимания между ними, так тщательно выстроенную Стайлзом. Щёлк. Стрела на направляющую ложится, как влитая. Щёлк. Замок закрыт. Тетива натянута. Щёлк. Кнопка звонка чуть заедает. По дому разносится требовательная трель. Айзек выдыхает; ложа мягко обхвачена ладонью, дерево теплое наощупь. Он не слышит сердцебиения, но это и неважно. Лейхи знает, что шериф на смене, и Стайлз дома, один. Он весь день следил за ним. Шаги отдаются эхом в мгновенно опустевшей голове. — Айзек? Какого… Щёлк. Лейхи осторожно обмакивает кончики пальцев в кровь. Горячая. Пока еще. Это ненадолго. На поверхности образовавшейся лужицы бликует отражение луны, заглядывающей в распахнутую дверь. Айзек аккуратно, нежно, рисует линии на призрачно-бледной коже — через лоб вдоль спинки носа, по линии скул, оставляет мазки на щеках и подбородке — он знает, как нужно, он видел, как это делал шаман перед каким-то своим обрядом, а после слизывает остатки импровизированной краски с пальцев. Волк принимает перепавшую кровь как должное. Айзек проводит напоследок по волосам Стайлза рукой, прощаясь, и улыбается отрешенно, не зло, немного грустно, и так ни слова и не произносит. Лейхи решительно поднимается, стягивает свой любимый синий шарф и бросает на пол рядом с остывающим телом. Дверь закрывается бесшумно; Айзек расправляет плечи, делает глубокий вдох и уходит, не оглядываясь. Щёлк. Дверца машины захлопывается; арбалет отправляется на заднее сидение — в нем больше нет нужды. — Одна стрела? Да в тебе снайпер умер, щеночек. У человека за рулем голос пропитан сарказмом. Айзек небрежно пожимает плечами. Последнее, что могло его задеть, осталось в прошлом. — И что ты будешь делать дальше? Лейхи поворачивает голову и усмехается. В сочетании с абсолютно пустым взглядом улыбка выглядит безумно. — Я только что стал объектом охоты номер один в Бейкон Хиллс. Дальше? Нет никакого дальше, Кейт, — волчонок смеется, и смех ядовитой горечью оседает в салоне автомобиля. — Я — не ты. Я не буду прятаться. — Даже не попытаешься? — спрашивает бывшая охотница, недоверчиво щурясь и игнорируя откровенный наезд. — Зачем? — Айзек отворачивается, заканчивая разговор. Всю дорогу в машине царит молчание. Оборотень-ягуар притормаживает у старого дома Лейхи, но мотор не глушит. — И все-таки, — спрашивает Кейт, когда волчонок покидает салон, — почему Стилински, щеночек? Айзек наклоняется, опирается руками об открытое окно, сцепляясь взглядами с Арджент. — А почему Дерек Хейл? Кейт не отвечает. Автомобиль срывается с места и исчезает в сером сумраке ночи. Лейхи провожает его, пока тот не скрывается из вида, и только тогда уходит в дом. Щёлк. Ключ поворачивается в замке. Лунный свет серебрит тени, вылепляя из них причудливо-новое, незнакомое, и от того пугающее. Щёлк. Старые часы в гостиной еще идут. Стрелка сдвигается с почти неуловимым скрежетом — наверное единственный звук в доме, кроме размеренного дыхания его самого. Щёлк. Он знает. Знает, что рассвета не будет. Его найдут. Он сделал все, чтобы его нашли. Щёлк. Над городом несется вой; глухая тоска сменяется яростью раненого зверя. Волк поднимает голову и принимает стойку. Лазурь тает в ледяном ярко-синем. Айзек улыбается. Осталось совсем немного. Щёлк.