Слишком долгая зима

Это всё затянувшаяся зима. Или осень, которая забыла закончиться в ноябре. В этом стылом феврале вовсе не двадцать восемь дней, а сорок два или даже пятьдесят шесть, Сэм уже сбился со счета. Он до сих пор кашляет по утрам и не хочет есть. Во всех придорожных кафе пахнет одинаково мерзко – капустой, ванилью и сыростью. Вкусы Дина неизменны, его бургер с картошкой – образец постоянства, но Сэму от этого не легче. Кетчуп напоминает ему потёки крови, и Сэма тошнит, словно ему снова восемь. Дин замечает, что Сэм смотрит на его бургер, как на дохлую мышь, злится и отворачивается. Ему надоели попытки накормить Сэма, и он одинаково зол на стакан воды на столе и на синяки у брата под глазами. Работы нет вот уже две недели. И это неплохо. Лихорадка сожрала у Сэма половину серого вещества, нейроны размножаться не желают, и он сейчас не отличит вампира от оборотня. Ему не хочется включать лэптоп, и газеты, которые листает Дин по вечерам, раздражают своим шуршанием. Этот мотель – пятый за последние восемь дней, простыни в нём отсыревшие и ядовито пахнут стиральным порошком. Запах забивает нос, Сэм чихает и проклинает долгую зиму. Они почти не разговаривают. Сэм хотел бы обсудить погоду, отсутствие солнца и надоевшие серые дни, но Дин - не любитель болтать попусту. Куда они едут, Сэм не знает и не спрашивает, всё равно Дин ответит что-нибудь невпопад. Дина как подменили. Конечно, больной Сэм – не подарок, так было всегда, но почему Дин обиделся в этот раз, остаётся тайной. Лихорадочная ночь оставила после себя немного: у Сэма на следующее утро гудела голова, губы облезли ровным слоем от высокой температуры. Ужасно хотелось пить, и простынь взялась коростой на животе. Он помнил свой сон, сладкий, мокрый, с чьими-то прохладными руками. Но едва Сэм открыл рот спросить, насколько плохо ему было ночью, едва он произнёс: «Дин, а…», как Дин дёрнулся, вскинул на него испуганные глаза и забормотал что-то про бред и бутылку виски. Да, пришлось обтирать его драгоценным виски, чтобы температура упала, и это последнее, что Сэм услышал от Дина за неделю. Что там гложет его мозг на этот раз, пока не ясно. Если бы не болезнь, Сэм выяснил бы это дня за два. Но он всё ещё болен: слабость, потливость и все остальные прелести, сопутствующие гриппу, и никакого желания выяснять причины плохого настроения Дина. Сэм тогда пил, обжигаясь и морщась, горячий чай с лимоном и мёдом и спал почти сутки. Ему опять снились прохладные руки, обнимающие его. Это было так хорошо, что не хотелось просыпаться. Сэм старается выздороветь. Дин из кожи вон лезет, чтобы Сэм пришёл в норму. Сейчас утро, и Дин выпросил чайник у администратора. У них есть кофе и слоёное печенье из вчерашней забегаловки. Пахнет неплохо, и Сэм улыбается. Дин перестаёт хмуриться. У него в сумке нашлось яблоко. Наверняка стащил где-нибудь с прилавка. Дин заставляет есть яблоки, которые похожи на пенопласт по вкусу и запаху. В феврале нет нормальных яблок, в этих краях точно нет. Сэм послушно жуёт, хотя невыносимо трудно глотать, уж очень похоже на опилки. Дин качает головой и собирается куда-то. Сэм не спрашивает ни о чём, допивает чай и зарывается с головой в одеяло. Спать не хочется, но сидеть просто так и смотреть в стену ещё хуже. Он всё-таки проваливается в сон. Дина нет долго, Сэм выспался, постоял под душем и опять устал. Сколько можно спать, и Сэм включает наконец лэптоп. Экран мерцает и нагоняет тоску. Дин приходит в сумерках, от него веет холодом и запахом бензина. Он едва заметно улыбается уголками губ, прячет хитрые глаза и ставит сумку на стул. Сэм отрывается от экрана. Дин осторожно разворачивает бумагу, достаёт несколько контейнеров, снимает крышки. Над контейнерами поднимается пар, и запах уюта и дома заполняет полутёмную комнату. Дин серьёзен, но щурится как-то... ласково, или Сэму кажется это. - Ужин специально для выздоравливающего, - Дин мотался, наверное, на край света за чудесно пахнущей едой. Он смущён, улыбается в ладонь и отворачивается. Сэму теперь до конца жизни придётся гадать, где Дин раздобыл омлет с сыром и оливками, овсяную кашу и куриный бульон. Сэм только сейчас понимает, что голоден. Он шагает к Дину и обнимает, прижимает к себе, утыкается носом в волосы. - Спасибо, я ведь и правда голодный. Ты ограбил старушку и её внуков? - Ешь. Они сами поделились, когда я им рассказал про тебя, - Дин фыркает, выдирается из объятий Сэма и снимает куртку. Сэм плюхается на стул и делает первый глоток бульона. Это божественно... - А ты? Давай пополам, - Сэм делит ложкой омлет на две части. - Я - здоров, у меня аппетит в порядке, - Дин сбрасывает ботинки и падает на кровать. - Я сыт и доволен. Ты ешь, ешь, выздоравливай. Сэм ест. Это вам не прошлогодние яблоки. У каши вкус детства, а каждый глоток бульона возвращает силы во все клетки уставшего от болезни тела. Про омлет и говорить нечего, Сэм такого в жизни не ел, разве что во сне. Пока он смакует каждый кусочек, Дин засыпает, роняя голову набок. Сэм садится на краешек кровати. У Дина длинные ресницы, они отбрасывают густую тень на лицо и дрожат в такт снам. Сэм долго смотрит, как дышит спящий Дин, как едва заметно бьётся жилка у него на виске. Спохватившись, укрывает Дина покрывалом. Глаза у Сэма слипаются, будто неделю не спал. Сэм ложится на свою кровать и слушает тихое дыхание Дина. За окном темнеет быстро, дни короткие и всё ещё серые. Но Сэм уверен, что завтра ему будет лучше. Так и вышло. Куриный бульон наступил на горло его болезни. Сэм - снова Сэм, а не унылая его копия. А с Дином точно что-то не так. Дин ведёт себя странно. Не уходит в ближайший бар по вечерам, не подкалывает Сэма по поводу и без, молчит и не отрывает взгляд от орущего телевизора. Этот бухтящий ящик скоро доведёт Сэма до белого каления. Но Сэм не возмущается. Кто знает, почему Дин не в себе. Кто знает… Дин часто не спит по ночам. Он ворочается, вздыхает и иногда тихо стонет в подушку. Сэм не лезет с вопросами. У них не принято выяснять, они снимают напряжение как умеют, это закрытая тема. В душе, в туалетной кабинке, ночью под одеялом, без этого нельзя, против физиологии не попрёшь. И Сэм готов руку дать на отсечение, что у Дина всплыло что-то из прошлого, или настоящее задавило чем-то пакостным. Скорее всего, первое, ведь сейчас у них нет сложностей. Или Сэм опять чего-то не знает. Дин – мастер по утаиванию проблем, с него станется. Через неделю они избавляются от призрака на границе Канзаса и Небраски. Дело простое, как всегда, засыпать солью и сжечь, рядом с мотелем неплохой бар, и Сэм отлично себя чувствует. Они добросовестно накачиваются бурбоном, здесь отличный бурбон, и дорога в мотель растягивается на сорок минут. Оба пьяны, и глупо отрицать, что им хорошо до одури. Просто идти рядом, дергая друг друга за рукав, и объяснять известные вещи. Сэм минут десять рассказывает Дину про соль и её свойства, а Дин заплетающимся языком вещает о пользе порно. Они полчаса ржут над кошкой, которая смотрит на них с дерева и презрительно щурится. Дверь в номер никак не хочет открываться, Дин хихикает и садится на пол сразу за дверью. Приходится его двигать по полу в номер, чтобы закрыть дверь. Дин смеётся и хватает Сэма за штаны. Спать на полу нельзя, поэтому Сэм затаскивает Дина волоком на кровать, но ноги у него подкашиваются, и он валится сверху. Дин сразу замолкает на полуслове, выдыхает резко, словно у него выбит весь воздух из лёгких. Сэм пытается встать, но Дин вдруг цепляется за него, как утопающий за соломинку, касается губами шеи, лезет ладонями под футболку. Его пальцы ложатся на лопатки Сэма и пробегаются вдоль позвоночника. И Сэм стремительно трезвеет от его шёпота, еле слышного, почти одно дыхание: «Не отпущу…». Сэму удаётся встать на колени, он нависает над Дином, но тот уже спит. Его рука падает на постель раскрытой ладонью вверх, пальцы подрагивают. Сэм вряд ли уснёт. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, это давно известно. Но Сэм теперь точно знает, что прохладные руки из его бредового сна принадлежали Дину. Это был не сон. И надо как-нибудь жить с этим знанием.