Песня Соловья

Они зашили мне рот, словно боялись что я заговорю. Несмотря на все мои клятвы, несмотря на все мои обещания, Комсток все же решил что я слишком плохой защитник для его Агнца. Я, его родной сын, был недостаточно хорош для Ангела, для нашего Святого Покровителя, для нашего спасения. Он решил что я слаб, он разочаровался во мне как только понял что я не обладаю тем, чем обладает Она. Но он не отвернулся от меня, о нет, он приказал своим манерным мясникам в халатах ученых "улучшить" меня. Ведь Ему нужен был идеальный защитник. Они закрыли мое лицо, словно боялись что меня кто-нибудь узнает. Финк. Вот тот, кто предложил Пророку вырезать из меня все человеческое. Он и еще один. Я не знаю, не помню его имени, но Финк называл его "Человек из Глубин". Именно он придумал для меня мое новое... тело. Именно он прислал Финку, этому двуличному ублюдку, чертежи моей новой тюрьмы. Они назвали меня "Соловей", словно в насмешку. Ведь теперь я был в их плену. В плену своего собственного тела. Они забрали мою память, словно боялись что я вспомню. Я чувствую, как по моим венам вместе с кровью течет еще что-то. Что-то холодное. Что-то противоестественное, что-то, что мой организм принимает с ужасом и одновременно трепетом. Иногда я чувствую привкус соленой воды во рту и не понимаю откуда он взялся. Эта холодная жидкость словно несет в себе отголоски чьих-то воспоминаний, невероятно далеких и острых, словно покрытые дымкой осколки стекла, словно далекий плеск зеленых морских волн, что разбиваются о скалы моих мыслей. Меня лишили моей личности... И вместо нее дали мне указания. - Какова твоя задача? Этот голос, определенно слишком громкий для обладателя и слишком тихий для меня, похороненного и отделенного от мира переплетениями трубок, что уходят мне под кожу и несколькими слоями сложной конструкции из металла, кожи и брезента. Я его знаю, но не могу вспомнить. Нет, не так. Мне не позволено вспоминать. - Какова твоя задача? - повторил голос, звуча уже настойчивее, словно требуя от меня ответа. Мой рот зашит, но мне не нужен голос, чтобы ответить. В мой череп вставлены устройства, ИХ устройства, так что мои мысли, эти крошечные электрические разряды в моем мозгу, смогут справиться с доставкой ответа. "Защищать Ее." Я больше не помню, кто "она". Мне не позволено помнить. Но я знаю ГДЕ. Я могу чувствовать ее, как если бы мы с ней были одним организмом. Я чую ее, словно голодный пес чует сочную кость. Я знаю, что всегда смогу ее найти, где бы она не была. Близко или далеко. Даже если она не захочет, чтобы я ее нашел, я смогу. Я знаю ее. Хотя мне не позволено знать. - Он готов, сэр, - снова тот голос, но теперь он не громкий и он не требует. Вместо этого он звучит... подобострастно, словно желая угодить. Словно от этого зависела его жизнь. - Как же его теперь звать? - еще один голос. Другой. Но знакомый даже больше, чем первый. Во рту привкус горечи, когда слышу его, словно он отнял у меня что-то. Но что? Мне не позволено знать. - Зовите его "Певчая Птица". - "Певчая птица"? Соловей? Какая ирония... Они меня знали. Знали меня до всего этого. Каким я был? Что любил? С кем проводил все свое время? Мне не позволено знать. - Соловьев нельзя держать в клетках. Так они перестают петь. Выпустите его полетать. - Сэр, но эффект квантовой левитации Лютесов... - Я не желаю больше слышать ни слова. Выпустите его полетать. Я не знаю как, но мои руки, до того стянутые металлом и кожей вдруг стали свободны. Спиной я чувствовал раскрывающиеся крылья. Мне позволили двигаться. Мои глаза открылись и я увидел стоящих передо мной мужчин - один в цилиндре и сюртуке, с подкрученными черными усами, что сразу же вселили в меня до боли знакомое раздражение, которое с громким щелчком встало на свое прежнее место в моем израненном разуме. Второй же был статным старцем с седой бородой, который заставил мое сердце стать еще холоднее чем та жидкость, что сейчас бежала сквозь меня. Холоднее чем самые мрачные глубины океана. - Ты знаешь, что делать, - сказал старец, глядя на меня и указывая на открывающиеся ворота. - Лети, Соловей. Сделав несколько неуклюжих шагов, я раскрыл свои перепончатые крылья и, взмахнув ими так, что лампы под высоким потолком закачались от внезапно налетевшего порыва, вылетел из своей тюрьмы. И все же испытать свободу мне было не разрешено. Сам того не понимая, я направился к огромной статуе Ангела, которая словно купалась в лучах закатного солнца. Подлетая к ней, я представлял себе что танцую вместе с этим безымянным Ангелом, утопая в кроваво-красных лучах заката, которые находили свое отражение в раскинувшихся под ними морем. И все же, несмотря на знакомые ощущения от полета, я был слишком неуклюж. Замечтавшись, я не обращал внимания на скорость, которую развил, а потому столкновение со статуей было быстрым и болезненным. Боль была мне не знакома, а потому я замешкался и не заметил, как одна из трубок, что заменяли мне артерии, зацепилась за выступ на прекрасной голове статуи и с глухим хлопком выскочила из клапана. Я не знал смерти, а потому внезапное прекращение дыхания и наступившая следом агония ввели меня в ступор. Я не понимал, почему мои легкие отказывались работать, почему я страдал, хотя страдания и были мне не знакомы. И тут появилась Она. Агонизируя от отсутствия воздуха, я совершенно забыл про ощущение того, что Она рядом. Думаю Она почувствовала то же самое, раз стремительно побежала ко мне и, схватив мою артерию, вставила ее на место, словно зная, что я приду и буду нуждаться в Ней. Боль помогла мне вспомнить. Вспомнить эту маленькую, хрупкую девчушку, которой я пообещал защиту от всего мира. Девчушку, которая была моей гибелью, но которую я никогда не оставлю. Прости что забыл тебя, Элизабет. Прости, что я забыл про свое слово. Я никогда больше не забуду. Я никому больше не позволю разъединить нас. Никому.