Я — Македонский

«За грехи свои надо расплачиваться» Я — Македонский, в которого вдалбливали понятия грехов с силой и чрезмерной жестокостью, забавы ради, наверное, но таков был мой дед — сумасшедший старикашка, который, я надеюсь, горит сейчас в аду, потому что если и правда есть на свете такое место, то оно для него и для таких, как он. Пусть горит, как газовая конфорка, разливая вокруг себя жар, он, не давший мне ни крупицы тепла… Я — Македонский, красный дракон, проклинающий его всеми доступными мне проклятиями и это его подточило — совсем слегка, потому что он умел сопротивляться таким вещам, к тому же мы с ним были одной крови, рикошетом я получал часть своих проклятий обратно. «…он, мать его, не ангел! Ангелы никак не могут не быть синеглазыми!» Я — Македонский, и на стене в моей комнате висит белая табличка с непонятными буквами и склоненные головы, пять десятков бритых голов, шепотом молений и заклятий… и «…три их лимонным соком, черт тебя подери, три, пока не устанут руки, потому что разве бывают ангелы, покрытые веснушками с головы до ног? Нет, не бывают, и ты покрылся ими мне назло, уж я-то знаю!» С того момента я не видел ни солнечного лучика, только тьма зашторенных комнат, и, может быть, они и вправду появлялись назло ему там, где им не полагалось быть, рассыпались по коже, не видевшей солнца, ободранной и прожжённой лимонным соком. «…сотвори же нам чудо, сотвори его!» Я — Македонский, на мне белая тога, забрызганная лимоном, засохший венок из ромашек с белой серединкой, и лак на ногтях, и цветные линзы, от которых слезились глаза. Чудеса, которые не были чудесами, и постоянная ругань деда, в то время, когда его не слышали возлюбленные сыны и дщери*. и если быть уже предельно честным ко всем и ко всему, то чудеса их пугали, кроме тех, что показывали по Ящику. Я — Македонский, у деда которого лицемерная святость летела в мусорное ведро, и чудовищный старикашка садился поглощать свой обед из трёх рыбных блюд. Чудовище, страдавшее чревоугодием, и ещё многими такими смертными грехами, за что в аду ему точно-точно самое место будет. венок набекрень и тонкие рыбьи кости, извлекаемые из чавкающего отверстия он никогда не пользовался салфетками, вилками и ножами Я — Македонский, и мне не подобали ни стол, ни стулья, и вообще «ангелы не едят, хи-хи-хи, они сыты духом святым! Мой крылатый…» А проклятия ангелу подобают? Нет, конечно. Ангелы, знаете ли, бьют разрядами чистого тока, пронизывая тело до последнего волоска, вместо того, чтобы лететь к тому, кому предназначались. Я — Македонский, тот, в чьём доме поклонялись Ящику, хотя никто не склонял перед ним голов и не шептал молитв, а просто смотрел сквозь прозрачные стёкла очков, но результат был одинаков, что тут, что там, с той небольшой разницей, что там я был все-таки зачем-то нужен. Я — Македонский, и из дома — в дом, из ангела — в дебилы перехожу я, потому что мне так было велено, и не по моей воле, конечно же. «…он даже читать не умеет, этот недоразвитый! За что нам, интересно знать, такое наказание?!» Я — Македонский, и только однажды… зачарованная рыбья кость сделала свое дело. Это было первое настоящее чудо, которое я сотворил: из ДОМА ОТЦА — большими буквами — перейдя в просто дом, который при желании можно было назвать материнским, вот только у меня ни разу не возникло такого желания. Я — Македонский, о моём деде писали в газетах как о старом авантюристе, околдовавшем множество людей, и Ящик провозгласил это как истину. Хотя это не было истиной: он был не авантюристом, а просто мерзким, злобным, выжившим из ума старикашкой. Но Ящик непогрешим, он никогда не лжет — и меня повели в божий дом отмывать греховные дедовские следы святой водой. Отмыли и окрестили, но продолжали приходить письма, и психи с обритыми наголо головами продолжали меня выслеживать, а выследив, валились лбами в асфальт и цеплялись уже не за край белой тоги, как раньше, а за край свитера или за карман куртки, отдирая их с мясом. С силой, с рычанием, охваченные яростью, поглотившей сердце полностью и целиком, пропитав гневом все капилляры. Изничтожив все оставшиеся задатки человеческой души. «…Боже, как мне всё это надоело! Новенькая куртка! Мы целое состояние на неё потратили! Его нельзя выпускать из дому — это позор семьи! Неужели нам никогда не забыть тот кошмар?» Я — Македонский, и теперь я опять видел зашторенные окна и лампы, и гудения Ящика, а вокруг дома бродят бритоголовые, обнюхивают стены и тихо скребут их когтями в поисках своего ангела, который стал для них чем-то вроде наркотика. Им нужна ещё доза, им нужно видеть, чувствовать, вырывать голыми руками куски мяса. Я — Македонский, и скоро материнский дом сменился Домом, а предшествовала этому молитва. Единственная настоящая из тысяч, единственная, в которой я попросил чего-то для себя самого, не зная толком, чего я прошу. Это был второй раз, когда я сотворил чудо, которое так просили все эти ящичники, так их назовём. Я — Македонский, очутившийся в Сером Доме, в месте, созданном для таких, как я, никому не нужных или нужных не тем. А затем я очутился в Четвёртой, и уже там я окончательно нашёл себя и своё место. Я — Македонский, тот, кто умел читать, хотя живущие в материнском доме и утверждали обратное, и тогда я увидел на стене надпись, которая приветствовала поступивших, отрывая для них свои размашистые, тёплые объятья. «Привет всем выкидышам, недоноскам и переноскам… Всем уроненным, зашибленным и недолетевшим! Привет вам, ~дети стеблей~»! Я — тот, кто чрезмерно полезен в Доме, тот, кто очень хозяйственен, тих и безропотен. Тот, кто варит кофе, моет полы, устраняет пыль и при необходимости подтирает за состайниками следы пищеварительных неурядиц, делая всё это молча, не проронив и слова. Я — тот, кто потихоньку крал чужую боль, и уносил её в горячих ладонях и смывал в раковину. Она уплывала по трубам, а я стоял на дрожащих ногах, чувствуя усталость и пустоту; это было прекрасно, честное слово, вовсе не было чудом, а значит я не нарушал своей клятвы. Я — тот, кто вошел в Дом веря, что моя молитва была услышана. Вошёл и стал Македонским, оставив позади Ангела и Дебила, обоих раз и навсегда, потому что «…если хочешь остаться с нами, то никогда — слышишь? — никогда никаких чудес, ни плохих, ни хороших, ни средних» Я — ручной бескрылый ангел, посаженный на цепь… «Ты боишься меня, Македонский?» — и зелёные глаза прожигают насквозь.