Почти труп

У Стайлза Стилински есть способность раздражать всех и каждого своей болтовней. Хейл настолько снисходителен к мальчишке, что у того вообще отпадает желание говорить. Какой смысл в словах, если на них не обращают внимания? У Питера Хейла есть поразительная способность угадывать настроение мальчишки и нажимать на то больное, что его беспокоит. Он давит на проблемы с учебой, на проблемы с отцом, потому что тот пытается быть отцом и матерью одновременно, давит на проблемы в стае, которая после гибели Эллисон разваливалась на глазах. И Стилински ненавидел его за это, шарахался от Хейла в сторону, когда тот пытался подобраться ближе, и боялся того, что будет чувствовать, подпусти он этого психопата еще хоть на сантиметр. Сейчас он лежит на кровати, что стоит посреди сырого складского помещения, на него направлены прожектора, их свет бьет прямо в глаза и осмотреться нет никакой возможности. Запястья привязаны к изголовью кровати толстыми, грубыми, похожими на канат веревками, во рту кляп, пропитанный бензином, а ноги стянуты чем-то вроде фиксатора. Он может разве что поднять их на несколько сантиметров от поверхности матраса. Он лежит, а его сердце готово вырваться из грудной клетки от страха. Стайлз был уверен в том, что сюда его притащили, чтобы в конце концов убить. Он потерял всю надежду еще тогда, когда его, предварительно натянув на голову пыльный мешок, везли на ужасном грузовике, что служил для перевоза свиней, потому что в нос бил ужасный запах дерьма. Изо рта текла тонкая струйка крови, а сломанное ребро словно по расписанию каждую минуту натыкалось на легкое, грозясь его проткнуть. Возможно, так было бы даже лучше. Возможно, умри он там, в грузовике, его не привязали бы к кровати, не оставили бы лежать голым посреди сырого помещения, не направили бы на него свет прожекторов и не зафиксировали бы ноги этим чертовым фиксатором. Стайлз прекрасно понимал, зачем все это. Он попал в руки извращенцев, которые готовы пойти на что угодно, чтобы удовлетворить свои потребности. Сейчас Стайлз хочет оказаться в опасной близости от Питера Хейла, потому что точно знает, что тот его защитит. Потому что знает, что Хейл подбивает под него клинья достаточно долго, чтобы привязаться к надоедливому болтливому подростку, который затыкается сразу же, как только на горизонте появляются серо-голубые холодные глаза и насмешливая полуулыбка. Чертовски обидно то, что во время Стайлз не понял простой истины - никакая Лидия Мартин не смогла бы его заткнуть. Он продолжал бы говорить и говорить, и говорить, пока не услышал бы "Прощай, Стайлз". А при Питере он молчит. Молчит и хочет сбежать от изучающего взгляда оборотня куда подальше, но лишь отходит на несколько шагов в сторону. Двойственность чувств, что он испытывает по отношению к психопату, приводит Стайлза в шок, в растерянность. Он же, блин, подросток, его должно кидать из стороны в сторону, он должен переживать все эти минутные влюбленности в общественных местах, но вместо этого специально попадается на глаза Хейлу, чтобы потом в страхе удирать. Стайлзу доставляет какое-то дикое удовольствие играть с Хейлом в кошки-мышки, хотя точно знает, что он мышка. Питер никогда не опустится до того, чтобы признать их игру. Он с удовольствием хищника наблюдает за метаниями Стайлза, уже вкушая победу, сияющую где-то у горизонта, но неизменно приближающуюся. Когда ты лежишь вот так без возможности пошевелиться, когда томительное ожидание чего-то до ужаса страшного и неизвестного заползает в мозг, хочется только одного - спасения. Хочется, чтобы тебя кто-нибудь спас, и неважно, кто это будет. Твой самый заклятый враг, который после освобождения сам тебя и прирежет, или толстушка с соседней улицы, ты все равно будешь им благодарен. Когда ты лежишь связанный и с кляпом во рту, то начинаешь молиться. В твоей голове витают тысячи обращений к Господу Богу. Ты клянешься во всем. Клянешься, что каждое утро будешь чистить зубы и мыть руки по пять раз в день, клянешься быть хорошим, вежливым, не употреблять алкоголь и наркотики и вообще уйти в монастырь, закрыться в келье и никогда не выходить в люди, чтобы общество тебя не испортило. Клянешься, на крайний случай, в том, что если спасение придет, то покончишь с собой, лишь бы это место навсегда стерлось из памяти. Сейчас тебя не трогают и, даже, кажется, немного приглушили свет прожекторов, но ты уже предвкушаешь ужасы, которые тебя ждут. Твое воображение играет роль палача с тупым топором; он (палач) опускает лезвие на твою шею и голова скорее будет оторвана от множества ударов, нежели от остроты того самого лезвия. Также и мысли - скорее они прикончат тебя, чем то, из-за чего ты действительно можешь погибнуть. - Ты, блять, сожрал мой кусок пиццы! Стайлз резко дергается от неожиданности и запястья начинает еще сильнее жечь - сам того не ведая он натер кожу на руках так, что она, скорее всего, начала кровоточить. Его тело начинает трясти от звука приближающихся шагов, но еще сильнее от стыда. Он, к своему великому ужасу, лежал голый посреди огромного помещения, а к нему твердым шагом направлялся какой-то мужик, голос которого был явно прокурен и отдавал далеко не трезвостью. - Ну что, сосунок, готов к своей роли? Перед ним возникает лицо пропитого, очкастого старичка лет за пятьдесят, от которого, мало того, что несет дешевым пивом и отвратительными сигаретами, так еще и бросает в дрожь от вида гнилых зубов. Стайлз что-то мычит, попеременно поскуливая от жалости к себе и своей дальнейшей участи. Он начинается вертеть головой из стороны в сторону, дергать руками, чувствуя, как стекают капельки крови с его запястий и слезы выступают на глазах, когда этот мерзкий мужик склоняется ближе к нему и выдыхает прямо в лицо перегаром: - У тебя смазливая мордашка, говнюк. Хорошо будешь смотреться в кадре, когда Марк будет тебя резать. От этих слов Стайлзу становится по настоящему страшно. Он взвывает, взвывает так, что горло начинает болеть, и воет до тех пор, пока остаются силы. Сейчас он толком ни о чем не думает, в мозгу бьется только одна мысль, которую он посылает во все части мира и молится о том, чтобы его кто-нибудь услышал. Кто-нибудь спас. Толстушка с соседней улицы или заклятый враг. Кто угодно, лишь бы не участвовать в том, что для него приготовили эти уроды, жизнь которых состоит из насилия. Их моральные качества сгнили, как только гнусные мысли заполонили тупые головы, мысли о том, что удовольствие можно получить только когда причиняешь физическую боль. - Да не дрейфь ты так, все равно плод нашей работы не увидишь. Сердце Стайлза подскочило к горлу и поток рвоты заполнил рот, заставляя задыхаться и глотать всю эту мерзкую жижу, от которой хотелось блевать все больше и больше. Страх и паника завладели его телом и он буквально взывал к Богу, прося избавить его от этого ужаса. Он давился собственной рвотой, а мужик почесывал выступающий из под рубашки пивной живот и скалил в отвратительной усмешке гнилые зубы, ничего не собираясь делать. Стилински мог только повернуть голову, чтобы не задохнуться, но тряпка мешала. Он чувствовал запах рвоты вместе с бензином и сыростью, понимал, что сейчас единственный верный выход это отключиться и попытаться не проснуться, чтобы по возможности обломать этим грязным недоноскам кайф и разрушить их планы. Он не был уверен в том, что над его мертвым телом не надругаются, но он хотя бы не сможет этого видеть. Воображение рисует в голове слишком яркие картинки, такие бывают только в кино, в опошленном, ужасно безвкусном ужастике, снятом, чтобы порадовать аудиторию определенных взглядов и показать весь ужас, на который способен человек. В такие моменты понимаешь всю никчемность стараний полиции. Да, они спасают жизни других, но какой толк несут дядьки в формах, если они не спасут именно тебя? Даже отец, который носит пистолет не расставаясь с ним, даже он не может сейчас что-то предпринять, потому что Стилински похитили грамотно - его начнут искать минимум через 6 часов. Когда Питер спросит Дерека, не видел ли он сегодня дряного мальчишку, когда Дерек спросит у Скотта, был ли на уроках Стилински, когда Скотт обратится к Лидии, только тогда начнется хоть какая-то движуха. Пэрриш и отец поднимут на ноги всех в участке. Но Стайлз знает, что настоящий толк будет в стае, когда Скотт, Дерек и Питер обнюхают каждый метр города, в надежде найти след. И они найдут ниточку. Но будет поздно. И даже если они его спасут, все равно не успеют во время. Он будет запятнан всеми возможными грязными способами извращенских извращений, что ему подготовили. Вот сейчас вокруг снуют люди, матерятся, рыгают и пытаются делать вид, что на кровати перед ними не лежит голый подросток, воняющий собственной рвотой, разбавляя все жалким скулежом и слезами раздражения, злости и безысходности. Звуки записывающих устройств внедряются в голову, которая распухает словно от наркоты, а это способствует помутнению собственного разума. Бывают такие моменты, когда ты не думаешь ни о чем. Не сознательно, просто так получается и ты пялишься в пространство перед собой, снедаемый чем-то вроде тумана в голове, разлагающегося тумана, заползающего в отдаленные участки тела, заставляя кожу покрываться потом и холодеть. Бледная кожа Стилински стала еще бледнее, как будто из него выкачали всю кровь. - Ты считаешь, что у него встанет? Хриплый голос раздался прямо над ухом. Стайлз дрожит всем телом и старается вновь впасть в своего рода кому, не видеть и не слышать того, что происходит вокруг, но голос слишком громко отпечатывается в голове, а смысл слов доходит только через пару секунд и как следует обдумать их нет времени, потому что вокруг наступает относительная тишина, раздается щелчок и хорошо поставленный мужской тенор отдает команду: - Маргарет, подрочи ему. Перед Стайлзом возникает лицо блондинки с перекачанными губами и рассыпанными по всему лицу блестками. Пошлая улыбочка возникают, когда ее маленькая, теплая ладонь обхватывает его член, но Стилински покрывается потом, трясется от страха и медленно уплывает в блаженную темноту, которая тащит его в забвение своими цепкими, но на удивление желанными лапами и каркающим голосом поет колыбельную ужаса. - Стоп, снято! Он же сейчас отключится! Мне нужен страх в его глазах, а не мертвое, безжизненное и холодное тело. Вколите ему чего-нибудь и продолжим. Все тот же тенор раздает приказы, но их почти не слышно. Маргарет с недовольным личиком плохо сплавленной куклы барби отползает в сторону и проводит горячим языком по венам на руке Стилински, куда через несколько секунд втыкают шприц. Сознание и рассудок встают на свои места. Голова прочищается и мысли несутся со скоростью равной скорости света и Стайлзу кажется, что за какую-то долю секунды он постиг все тайны вселенной. - Ого, да вы только посмотрите! Мальчик готов! Сколько длится действие этой штучки?! Раздается похабный мужской хохот и Стайлз, с ужасом в глазах, как того и хотел тенор, озирается по сторонам, словно забитая дворняжка с прижатыми к голове ушами, ожидающая пинка под зад и ругани в свой адрес. - Бля, да это амфетамин, если че, вколим ему еще и дело с концом. Ему-то похеру будет, зависимостью страдать ему не суждено. - Излишняя двигательная активность, сильное сексуальное раскрепощение, болтливость. Обостряется вспыльчивость, злобность, агрессивность, - невероятно пугающий, но в то же время красивый, глубокий и тихий голос заставляет всех заткнуться, - то, что нужно. Привет, Стайлз. Стилински кажется, что мир перевернулся, что все законы физики полетели к чертям, что все его моральные устои рушатся, оставляя после себя только осколки пластика, который можно легко переплавить в жидкий раствор страха и полнейшего шока. Он поворачивает голову, щека трется о грубый матрас, а глаза сначала выхватывают ширинку на темных джинсах, затем белую футболку с V-образным вырезом, но невероятное облегчение накатывает, когда он видит, что это не Питер Хейл. Что это не альфа, который уже полгода собирается его закадрить, а другой мужчина того же возраста, того же типажа и с такой же едва заметной щетиной. - Он не пленник, - со змеиной улыбкой мужчина садится рядом с ним, жестом руки сгоняет Маргарет восвояси, - надо снять кляп. - Так он ж орать будет. - Твои умозаключения, Фрэнк, как всегда, полны смысла. Но мы, блять, специально сделали это здание звукоизоляционным, как раз для таких случаев. О, наш мальчик уже успел проблеваться. Ничего, так бывает. Мысли Стилински лихорадочно перескакивали с одной детали ну другую. Он всего лишь запуганный подросток, который распрощался с жизнью, но она все еще упорно бьет его в грудную клетку. Эта жизнь зовется сердцем, которое после укола стучит так, словно собирается выбраться и уложить всех находящихся в этом зале. Мужчина стянул кляп. Стайлз выплюнул остатки рвоты и вдохнул сырой воздух, откинул голову назад и зажмурился, снова изо всех сил натягивая веревки на запястьях. Неважно, насколько больно, неважно, как колотится сердце и неважно, о чем он думает. Жизнь никогда не вернется в прежнее русло, даже если он выживет. Он никгда не сможет ходить на вечеринки Лидии Мартин, никогда не поможет Скотту в очередной раз спасти стаю, никогда не выведет из себя Дерека глупой болтовней и никогда не будет дразнить Питера Хейла, называя его конченым психом. - Я Марк, - улыбается мужчина и проводит длинным пальцем по шее Стилински, по его груди и дорожке волос от пупка до паха, - ты такой юный. Таких у меня еще не было. - За дело, времени мало, - кричит все тот же тенор и раздается топот ног и хохот, - заткнулись, нахуй, все! Марк, мне нужно, чтобы ты взял скальпель. Начнем с рук. Инстинкт самосохранения Стайлза исчез. Осталась только агрессия, вызывающая жгучую агонию во всем теле, как будто тебя окунули в кипящую лаву. Стилински дергается снова и снова, но невозмутимый Марк даже глазом не ведет, только избавляется от рубашки, садится на него верхом и рассматривает в свете тусклых лампочек поблескивающие лезвие. А потом резкая боль пронзает запястье. Стайлз не издает ни звука. Только резко дергается. - Ты выносливый, - шепчет Марк и режет второе запястье, не задевая вен, - но это ненадолго. Мир вокруг приобретает слишком яркие очертания, мужчины с камерами приближаются ближе и отдаляются, Маргарет отсасывает кому-то чуть поодаль, а Стилински упрямо сжимает губы, стискивает зубы, истекает потом, словно пробежал марафон по тридцатиградусной жаре. Голубо-серые глаза Марка спокойны и расчетливы, напоминают взгляд Питера, когда он уверен в своих словах и хочет довести Стайлза до белого каления. - Переходи на грудь. - Переходим на грудь, - понимающе кивает мужчина и делает надрез в области шеи, ведя лезвие вниз по коже. - ААААА! Теперь Стилински не уверен в том, что кричать плохо. Он орет, вырывается, пытается скинуть с себя Марка, который только что слизнул кровь с его запястья и понимает, что ему не удастся это сделать, потому что адреналин исчерпал свои возможности, потому что действие наркотика, подкрепленное страхом, куда-то испарилось и потому, что Марк в два раза больше его самого, хрупкого, восемнадцатилетнего подростка. Когда тенор, раздающий приказы в очередной раз прикрикивает куда-то в сторону и просит Марка сменить скальпель на что-нибудь более острое и более болезненное, потому что "времени мало и надо переходить на следующий этап", Стайлз пытается расслабить тело. Но напряжение превратило мышцы в камень, и когда остро заточенное лезвие ножа, раза в два превосходящего в размерах обычный, кухонный нож, касается живота и продвигается к паху, то становится невыносимо больно. Он чувствует теплую кровь и шумное дыхание Марка, явно забавляющегося своими действиями. Обычные человеческие страх, боль, раздражение, растерянность, безысходность, злость на собственную беспомощность превращаются в один клубок, засевший у горла. Все эти чувства шипят, словно змеи, извиваются, сменяют друг друга, впрыскивают своими клыками яд, пока его тело уродуют, пока вырезают на его коже узоры, оставляя кроваво-красные линии, пока вырезают из него жизнь медленно, но верно. Стайлз понимает, что матрас под ним пропитан кровью насквозь. Что кровь капает на пол. Марк рисует незатейливые завитки красной, густой жидкостью на своем теле и широко ухмыляется, а его глаза похожи на ледяные лампочки, заряжающиеся энергией от хаоса вокруг. Силы покидают тело. Он даже не может дернуться от боли. Глаза закрываются, а Марк шепчет на ухо ободряющие фразочки, что-то вроде: "Ты же стойкий, Стайлз. Вот и будь сильным и послушным мальчиком, открой глаза и посмотри в камеру". Стилински не открывает, не смотрит, а остаточные рефлексы позволяют только устроить голову поудобнее и снова поймать ту волну, которая утащит его в темноту. Говорят, перед смертью перед тобой пролетает вся жизнь. Все, что ты успел сделать, все, кому смог помочь. Может у тех, кто умирает сразу, кого не пытают и кто не истекает кровью медленно и мучительно, может быть у них - да. Но не у него. Стилински разучился думать, различать запахи и реагировать на внешние раздражители. Почти труп. С травмой на всю жизнь. На оставшиеся несколько минут. - Что там, блять, происходит? Он еще различает тенор и капризный тон. Слышит визг Маргарет, рычание какого-то зверя, но даже не может вдохнуть от облегчения, только приоткрывает глаза и видит перед собой лицо Марка и его оскал. Он прижимает холодное лезвие к горлу Стилински, но не успевает сделать резкое режущее движение рукой. - Стайлз? Лицо извращенца сменяется лицом Питера Хейла, глаза которого окрасились в голубой цвет смерти. Потом - темнота. *** Питер слишком устал, чтобы что-то говорить. Он ночами сидит у палаты Стайлза, потому что внутрь его не пускают. Он спорит со Скоттом, сверкает голубыми глазами, рычит, выплескивает свою ненависть ко всему вокруг, но МакКол только упрямо качает головой и говорит: "Нет, Питер. Он... сломлен". Хейл никогда не думал о том, что убийства могут доставлять такое удовольствие. Нет, он, конечно, убивал и прежде, убил Лору, убил кучу всяких сверхъестественных тварей, что наведывались в Бейкон-Хиллз, но когда убивал монстров, мучивших Стайлза, почувствовал нечто вроде наивысшей точки удовлетворения. Этот тощий, всегда гиперактивный и никогда не замолкающий мальчишка лежал на матрасе, пропитанном кровью и не двигался. Только волчье чутье подсказывало, что сердце еще бьется, что Стайлз хоть и сдался, но все еще жив. Питер, в общем-то, почти и не помнит тот кошмар. Помнит кровавые реки своих жертв, помнит, как горела в нем месть, помнит, как обратился и закрывал Стилински своим мохнатым телом, зализывал порезы и рычал, не замечая, как содрогались стены. Помнит, как оказывал первую помощь, не подпускал никого и заматывал порезы Стайлза рубашками, шарфами, другой одеждой, что была в машине. Дерек повторял: "Его надо обратить. Он не выживет". Сейчас белые стены больницы давят на мозг, но Мелисса каждый час приносит стакан с противным кофе и Питер его выпивает, потому что это отвлекает. Потому что в этот момент он не напрягает волчий слух и не прислушивается к сердцебиению Стайлза. "Черт возьми, Стилински! Не брошу тебя, пока ты сломленный лежишь в этой маленькой комантушке, называемой палатой. Пока подпускаешь к себе только Скотта и Мелиссу, пока приходишь в себя, я все равно буду торчать в этом чертовом коридоре, перематывать в голове произошедшее и трястись от ненависти и гнева. От того, что пришел слишком поздно". Питер готов стать персональной местью Стайлза Стилински, но мстить некому. С тех самых пор, как он очнулся от комы, приспособиться к окружающему миру было сложно. Был Дерек, вздумавший собрать свою стаю. Был промах со Скоттом, полнейший промах. Была смерть возвращение с помощью рыжей банши. И был Стайлз. Его первоклассный мозг и упорство. "Твой взгляд карих глаз, такой раздражающий, кричащий о том, чтобы тебе врезали, потому что ты надоедливый засранец. Я давно таких не видел. Ты приклеился к моему зверю как рыба-прилипала к выбранной акуле". - Питер? МакКол выходит из палаты Стайлза и нервно ведет плечами. - Что? - Он просит тебя зайти. Пожалуйста, заткни пасть своему волку и будь человеком. Хейлу хочется вмазать Скотту за одну мысль о том, что он может причинить вред Стилински. В палате еще сильнее пахнет лекарствами, чем в коридоре. Тощий, разломленный и раздавленный Стайлз даже не открывает глаза, но Питер все равно подходит к койке и останавливается, складывая руки на груди. И ждет. Он умеет ждать. - Спасибо. Питер Хейл не отвечает, молчит и только рассматривает бинты, пропитанные кровью, бледное лицо мальчишки, который когда-то грозился надрать ему задницу за его "вечно довольную морду". Усаживается в кресло, стоящее у стены и не собирается уходить, даже если ему прикажут. Уйдет только когда Стилински попросит. Но Стайлз молчит. Лежит, раздираемый противоречиями, старается успокоить скачущий пульс и в очередной раз умоляет Мелиссу вколоть новую порцию снотворного, чтобы провалиться в темноту без снов и воспоминаний, надоедливым роем кружащихся в голове. Игра в кошки-мышки с Питером Хейлом закончена. Теперь никаких игр. Только безоговорочная защита Монстра, что долгими ночами будет укладываться у постели Стилински, преданно скалить зубы и заполнять пустоту взглядом серо-голубых глаз, лукавыми улыбками и честностью.