Осколки

При прочтении: 82-75 – время без

Они просто сидят рядом, но молчание настолько пронзительно, что Куросаки не может унять нервную дрожь. Тишина, и старая рыжая кошка пытается заглушить ее, заполнить воздух своим урчанием. Куросаки бы сказала, что глупо так делать, с высоты прожитых лет и со своих ста шестидесяти сантиметров роста, сказала бы, да, но вот что поймет старое глупое существо, убаюкивая своих еще не родившихся котят, да и с кошками разговаривать ей не хочется, подумать могут нехорошо. -И что ты мне скажешь? - говорит Куросаки вызывающе. Она всегда говорит с вызовом, если не получается промолчать, а тишина давит. Хицугая молчит, тяжело вздыхает и, лениво перебирая ногами, идет заваривать чай. Неспешно насыпает заварку, и его взгляд становится еще более сосредоточенным. Куросаки замечает это все нехотя, ей, вообще-то, плевать на Хицугаю, да, плевать, вот только у него взгляд такой, такой… Такой, что дух перехватывает; серьезный, задумчивый и очень-очень усталый. Она не знает, как ему удается выразить взглядом больше, чем старой кошке урчанием. И Карин не выдерживает. Стул оглушительно царапает ножками пол и тишина, потревоженная, дрожит и осыпается осколками, совсем как чашка, которую она сбила, вставая. Куросаки сжимает пальцами виски и мотает головой. Ей вдруг хочется, чтобы все это прекратилось, звон в ушах, оставшийся от разбитой чашки, урчание кошки и стук керамической крышечки чайника, что выпала из рук Хицугаи. Она хочет крикнуть: «Стоп, стоп, остановитесь, дайте вздохнуть!» Только капли чая висят на крае стола, послушные, хоть и не к ним обращались. Куросаки чувствует, как ледяным обручем сдавливает грудь, и дышать трудно, и ком в горле. Кошка все мурлычет, сидит на ручке кресла и мурлычет, что-то счастливо-бессмысленное. Если бы она понимала, Куросаки сказала бы ей, что это до безумия нехорошо, петь вот так вот беззаботно, когда рушится весь мир вокруг, или, по крайней мере, то хрупко-обжигающе-бесстыжее, что было между ними. Между Куросаки и Хицугаей. Карин подходит к Тоширо и аккуратно, чтобы не испортить самый горький момент своей жизни нечаянно разбитой чашкой и разговором, произошедшим пару минут назад, обнимает его. Хицугая замечает, какие худые у Куросаки руки, как по-детски тонки пальцы и отвратительно холодны. Хицугая целует Куросаки, словно впервые, у нее губы дрожат от волнения, и сердце заходится нервной дрожью. Хицугая целует Куросаки. Целует. И еще раз. Они лежат на полу, на кухне, среди пролитого чая и осколков чашки, Хицугая аккуратно трогает ее живот кончиками пальцев. - Все хорошо будет, - говорит он, и голос у него такой уверенный, и взгляд такой серьезный, что Куросаки хочется взять осколок подлиннее и вспороть себе брюхо. А потом под испуганным взглядом Тоширо вытащить оттуда то, неизвестное и пугающее, что появилось там. Она вспоминает, как отдавалась ему, прогибалась, хваталась руками за влажные плечи. Как отчаянно они пытались сделать все правильно, жить как все, и забыть все это ужасно-судорожное безумие. Поэтому Куросаки не хочет этого ребенка, ей страшно, страшно от мысли, что он будет, как и они, будет мучиться, но уже ничего сделать нельзя. Куросаки лежит и волосы у нее в чае, она смотри на осколки за плечом Хицугаи и ей кажется, что это осколки их мира, хрустального шара, в котором они были только вдвоем. А кошка продолжает старательно мурлыкать, напевая свою беззаботную песню еще не родившимся котятам.