all things impure, all things undead

Гаррисон видит его первым делом поутру, выжимающим очередную сотню миль на беговой дорожке, он едва может различить проводки наушников, толстовку с эмблемой его лаборатории и разлет бровей; мелькают руки, Барри отбрасывает насквозь мокрую толстовку. Темно-серый цвет в разводах пота; Гаррисон рассматривает следы пребывания Барри Аллена в его жизни - кофейный стакан, пальто на спинке стула, раскрытая книжка; Барри спрыгивает с дорожки и смотрит на него с улыбкой. - Доброе утро, - говорит он. - Вы так рано начали день. - Я его еще не закончил, - отвечает Гаррисон. Бессонная ночь приятно давит на припухшие веки. Барри продолжает улыбаться, и хоть в его лаборатории нет окон, Гаррисон чувствует солнечное тепло на своем лице. - Много работы. - Хотите, я отвезу вас домой? - На руках? - интересуется Гаррисон. Барри краснеет. - На автобусе, доктор Уэллс, - фыркает он. - Не думаю, что вы оцените мой способ передвижения. Гаррисон прячет улыбку. Голая грудь Барри мокро блестит в искусственном дневном свете. Сегодня спокойный день, говорит Барри, приедете, когда выспитесь; я не думаю, что случится что-то серьезное. - Ладно, - говорит Гаррисон. - Только если ты не позволишь обывателям закидать меня тухлыми яйцами. - Конечно, не позволю, - смеется Барри. Он торопливо сует книжку в свою сумку, и Гаррисон замечает свое лицо на обложке - крупный план, невыносимо синие глаза. Ему становится смешно и немного неловко. - Кстати, вы знаете, что генерал Эйлинг пропал недавно? - Какая жалость, - говорит он, доктор Уэллс, самый большой на свете лжец. Когда Барри идет рядом с ним к остановке, от него пахнет ветром, скоростью и солнцем, живой комкующеейся энергией, всей это рвущейся из-под кожи звенящей физикой, которая трещит под лопатками и горит в запястьях. Барри поднимает его коляску, заносит ее в автобус. Он заслоняет доктора Уэллса от недоброжелателей. Он рассказывает что-то смешное, склонившись к нему, и скорость рвется наружу из его щиколоток и коленей, из-под рубашки в клетку. Белое на зеленом фоне. Ворот трется о шею, и волосы на загривке стоят торчком, потому что Барри торопился. Город шумит, но Барри защищает Гаррисона и от этого, за окном мелькают деревья и бесконечные дома, силуэты пожарных лестниц, кофейни и книжные магазины. Рука Барри на спинке его коляски, почти на плече, невозможно теплые пальцы, если сильно захотеть, можно услышать неистовое сердцебиение, заглушающее Централ сити, заглушающее мир; где-то в конце дороги им больше не нужно притворяться, утренний час-пик, автобус полон, и среди одетой в строгие костюмы толпы клерков Барри целует его неуверенно и жадно, его руки нетерпеливо вибрируют под пальцами Гаррисона - скорость; движение; жизнь. Барри с радостью не терпел бы до остановки, но Барри боится повредить коляску; он отстраняется первым, вытирает губы ладонью и прячет улыбку в горсть; Утыкается в чертову книжку. Гаррисон рассматривает случайных попутчиков. Думает, у скольких среди них есть супер-способности; и сколько из них хотело бы увидеть стойкого красного солдатика по имени Флэш, своего супергероя, в общем. Утренний час-пик душен. Барри томится и жмется виском к стеклу. Гаррисон улыбается ему, может быть, не рассчитывая харизму, потому что сначала распахиваются двери автобуса, и Барри вылетает из него, сам везет коляску - это могло бы быть унизительно, если бы это был не Барри; дом узнает хозяина, череда прохладных комнат с бьющим сквозь крышу светом дружелюбно распахивается, и Гаррисон расслабляется, делает глубокий вдох. Вспышка. Беги, Барри, беги. Под ним Барри податлив, как мягкий воск, его лицо едва различимо, они двигаются слишком быстро, вряд ли сам Барри помнит, как они успели добраться до постели. Коляска по инерции проезжает до дверей спальни и ударяется о закрытую дверь. Рвется зеленое на белом фоне, пуговица отскакивает о стекло очков, и они избавляются и от них тоже, дужки щелкают, встретившись, у Барри красные замусоленные друг о друга ожиданием губы, он раздвигает колени и запрокидывает голову, Гаррисон опирается на локти, нависая над ним, вдыхает его, целует его, проникает в него; Барри вскрикивает, впивается короткими ногтями в спину, нетерпеливо ерзает, подстраиваясь, улыбается во весь рот, постанывая, и, конечно, простынь начинает дымиться, они падают на пол, Гаррисон едва ловит ритм Барри, ловит его горячий яркий рот, кусает влажный язык, осколок мысли - думает ли Барри о мертвом щенке? О мертвой Норе Аллен? Об отце в тюремной камере? - Быстрее, - стонет Барри и осекается, смеется, из его рта выскальзывает измусоленный угол упавшей за ними следом подушки. - Ох, простите, доктор. - Ничего, мистер Аллен, - шипит Гаррисон, смотрит, как Барри раскрыт под ним, как дергается его кадык и кровит прокушенная губа. Толчок, второй, ранка затягивается, Барри всегда восхитительно узкий, тесный и горячий внутри, Гаррисон всего лишь возвращается домой, его ладони греются и скользят по масляным чужим плечам, ему кажется, Барри вот-вот взлетит, сорвется с места, оставит его одного, но этого никогда не происходит; Гаррисон может жаловаться ему на разбитую тротуарную плитку, на то, как долго красный свет светофора не сменяет зеленый; на город-тюрьму без стен, на отчужденные лезвия взглядов. Он валится на спину, и Барри двигается сверху, упирается ладонями в пол, и под его руками он тихо вибрирует. Гаррисона встряхивает. Быстро и много, вспышка за вспышкой, и никогда не хватает надолго, но так и должно быть - мимолетные наслаждения составляют всю жизнь; так правильно. Стоны Барри раскачивают мир. Он ноет - еще - и это только для доктора Уэллса, и это радует, это тоже правильно, Гаррисон заботится о том, что ему принадлежит. Он коротко гладит острую скулу, прижимается между толчками губами к горячему сухому лбу. - Я люблю тебя, - говорит Барри Аллен. У него расширенные зрачки, полуденное солнце золотит его влажную кожу. Засохшая кровь перепачкала его подбородок. С тихим всхлипом он кончает, ерзает на члене, сводит колени, тянется за поцелуем; скользя пальцами по его волосам, Гаррисон чувствует острую предельность происходящего, исходность любви, рычит в усыпанную созвездиями родинок шею, выцарапывает между лопаток Барри бесконечные мгновенно заживающие полосы. Оргазм накрывает его, как взрывная волна. Барри Аллен вызывает высокую аддиктивность и проблемы с самоконтролем. Сперма капает из него на пол, он заворачивается в простынь с черными горелыми пятнами, солнечно улыбается, ерошит себе волосы, исчезает на миг из виду, чтобы вернуться с огромным сэндвичем. Он садится на пол рядом с Гаррисоном, глотает, едва прожевав, и спрашивает, слизывая с губ майонез: - Хочешь кусочек?.. (И Гаррисон Уэллс, человек-будущее, внезапно чувствует острое счастье, что-то вроде рассвета на краю пустыни, когда начинает идти ливень и ты наконец можешь напиться) (Это счастье настолько острое, сродни сердечному приступу, что он даже не может улыбнуться - просто сидит в солнечной пыли и смотрит в сияющие глаза Барри Аллена) (Больше ничего не надо.)