unzip my chest

линии сдулись. смотрю на свое отражение в зеркале и вижу, что линии — те четкие, ясные, обводящие кубики незаметными тенями, рисующие косые мышцы живота, плавно тянущие взгляд на нижний v-корпус — взяли и сдулись. пальцы по привычке сжимают кожу, где раньше несколько сантиметрами показывался квадратный участок мышц; пытаюсь приценить, сколько этих сантиметров — только вот жира — я набрал.  живот мягкий. изо всех сил напрягаю мышцы, а чувствую подушечками пальцев одну только кожу: натянутую, но слишком плотную.  красивой тени под грудью, что заметно поднимает ткань футболки, больше нет, ребра легким переходом сливаются с животом, а руки слабеют.  опускаюсь поднять упавшую на пол футболку, и гудят колени, и приходится согнуться; над поясом шорт собираются складки.  у меня ноет все тело, тянет каждую мышцу и чешется слабостью каждый миллиметр, я без остановки щипаю живот и со злостью сжимаю собирающийся жир.  веснушки смотрятся отвратительно: на бледном, мягком, слабом теле они выглядят словно дырки от пуль, только солнечных, и я чувствую себя больным подростком.  родинка под ребром совсем дурацкая — чем чаще мой взгляд на нее падает, тем больше во мне тяги ее выжечь. бедра широкие. задница мягкая. ненависти три литра.  это седьмая минута перед зеркалом. я все трогаю и смотрю, трогаю и смотрю, трогаю, смотрю, трогаю – ненавижу. кулак зависает в воздухе — то ли разбить зеркало, то ли сломать себе челюсть, — и я выдыхаю, как учили. я ненавижу себя; я себя ненавижу.  и ни секунды не упускаю, убрав глаза. убиваю себя собой — самый верный способ.  идет восьмая. я топлю взглядом слабый живот и слои тканей под ним; топлю злым и ненавистным.  крепкие холодные руки вдруг обхватывают талию, я словно просыпаюсь и таю в ловушке; как мороженое. чувствую, как спина расслабляется, прижимаясь к чужой (совсем родной) груди, и ноги будто совсем забывают о навыке стоять.  как странно: я сжимал, и хватал, и словно пытался вырвать свою кожу, а его ладони мягко гладят живот и подушечками щекочут самые чувствительные места, но мне улыбнуться тяжело: разучились работать и эти мышцы.  — эй, красавчик, — голос хриплый и только для меня; искусанные губы касаются места за ухом, и руки смыкаются одним разом сильнее. — не стой тут, идем; я хочу пробежаться.  и я знаю, что он люто ненавидит бегать.  и знаю, что пока хочу разбить свое отражение в зеркале, меня любят за двоих.